Вечный финиш - Юрий Власов

Автор: Lex | Посмотров: 331 | Категория: Разные рассказы

0
Григорий Замятин раньше других понял, что проиграл. Понял по той решимости, прежде не раз испытанной им самим, с какой Питер Уэскер сосредоточенно прилаживался к весу: движения отрешенные, мысли и чувства подавленны, лишь одно ожесточенное желание в мускулах.
У Григория тоскливо сжалось сердце, он устало припал к прохладной стене.
Штанга с лязгом оторвалась от пола, зависла возле колен. Потом плавно заскользила вверх, но чересчур медленно. Григорию показалось, что Питер не успеет «уйти под гриф».
Англичанин успел.
«Что борьба делает с людьми! — поразился Григорий. — Никогда не поверил бы! Ведь юнец. И мышцы невесть какие, и сам мягкий, неокрепший. ..»
Уэскер отчаянно раскачивался «в седле», пытаясь выпрямиться. Шею исполосовали толстенные вены. Дикие, в кровавых прожилках глаза вылезли из орбит. На губах пена.
Григорий взмок, мысленно повторяя за ним движения.
«Так, так, мальчик, — шептал он. — Верно, верно. Только не «клюнь» корпусом — сломает!.. Вот так!»
Уэскер выпрямился. И, слабея, с клекотом глотал посиневшими губами воздух.
«Выстой, выстой! — упрашивал Григорий.— Но не «кланяйся» в посыле... О-о, здорово!..»
Уэскер вытолкнул штангу на прямые руки. Вильнула нога. Уэскер едва справился с весом. Закрепился.
Топот и свист отрезвили Григория. Он недоуменно уставился на сотни мечущихся фигур.
«Арчибальд!» — по-кликушески надрывно визжал женский голос слева за сценой.
«Арчибальд! Почему?» — Замятин тщетно прогонял с лица глупую улыбку. Вспомнил: полное имя Уэскера — Питер Арчибальд. С горечью подумал, как много радости доставило публике его собственное поражение. Навалилась одуряющая усталость. «Всю жизнь, не переводя дыха-ния, взвинчивал результаты. Гнал, гнал, а чего ради? И беспощадная борьба на чемпионатах, и рекорды, теперь уже побитые и ненужные, вроде старого тряпья, и груз этой борьбы — для чего все это? Чтобы стать лишь воспоминанием?»
На пьедестале почета, когда играли британский гимн, Григорий заставлял себя думать о пустяках, чтоб не выдать боли. Но это у него не получалось.
«Восемь раз стоял выше всех! В Праге Клофачу проиграл случайно. А вот сейчас... бронзовую медаль... Радуйся, Гриша, достойная награда за неистовую гонку, по недоразумению называемую молодостью: соперники, поединки, рекорды, помосты, годами сплошное напряжение, без передышки... Городов, где бывал, почти не помню. В памяти только залы, упругость стального грифа, неумолчный лязг штанги, наметки новых тренировок, каждый раз все более интенсивных и объемных».
Приказал себе, напуская беззаботную улыбку: «Растяни рот до ушей — и радуйся».
Все было, как и восемь лет подряд. Только объективы аппаратов и зрители смотрели мимо.
В раздевалку Григорий двинулся напролом сквозь галдящую толпу. Его со всех сторон поздравляли. Иногда с плохо скрытой издевкой.
— Спасибо,— бормотал Григорий.— Спасибо...
За ним шел тренер Волгин.
Тренер-француз сочувственно похлопал по спине:
— От такой передряги, мсье Замятин, лучшее средство — хорошень
кая блондинка. Поверьте старику.
— Мистер Замьятинь, гаспадинь Замьятинь! — Плотный краснолицый
мужчина усердно работал локтями, пробиваясь к Григорию. Ткнул пальцем
в репортерский жетон на лацкане пиджака.
— Завтра, — отрезал Григорий. — Вопросы завтра.
— О, маленький любезность. Вы ошень любить Питер?
— Он не женщина. Я его поздравил. — Григорий озлобленно покосил
ся. — А вопросы лучше завтра.
— О-о, да, да! Если Питер делайт завтра колоссаль тоталь сумма,
согласны ансамбль... понимайт... вы и он дринк кофе, а?!
— Да! — раздраженно буркнул Григорий.
— От всей ваш душа? — Репортер дружески улыбался.
«Ждет, чтоб сорвался и намолол вздору, — решил Григорий.— Удачное выбрал время». Небрежно бросил репортеру через плечо:
— За такой рекорд можно и водки.
— О-о, колоссаль! — Репортер сразу отстал.
Как и тогда, в Праге, после проигрыша Клофачу, раздевалка пустовала. Только у окна сидел легковес Астахов и вяло перелистывал журнал.
— Бывает, — сочувственно вздохнул Астахов.
Отрывая непослушные пуговицы, Григорий наскоро переоделся. Небрежно запихнул вещи в сумку. С ненавистью, поспешно бросил туда же бронзовую медаль в хрупком черном футляре.
Тренер Волгин комкал платок, машинально отворяя и затворяя дверь. Вошел Дегтярев. Понимающе хмыкнул, включил транзистор.
«Вот и я «экс», — подумал Григорий.— «Экс», «экс»...»
— Аида пешком. — Волгин недовольно поморщился на транзистор. —
Башка чугунная. А там на такси.
Ехать со всеми в автобусе не осмелились: понимали, сегодня закончилась спортивная жизнь Григория Замятина.
Стараясь не смотреть на людей, быстро вышли через служебный подъезд. На улице накрапывал дождь. Ветер обдавал тепловатой сыростью. В мокрых плитах мостовой мерцали огни. Григорий зло наступал на них — вода хлюпала под ногами, дробилась на новые огоньки.
Догнал запасной тяжеловес Семен Горелов. Взял у Григория сумку, закосолапил рядом.
В гостинице, избегая расспросов, Григорий бегом поднялся в номер. Наскоро переоделся и с Гореловым спустился в полутемный бар. Буркнул Семену:
— Никого не хочу видеть.
Выбрали стол в углу под рыцарскими доспехами, висевшими на стене. Григорий мысленно примерился: «Застряли бы в плечах».
Напротив целовалась парочка. За стойкой горбились утомленные пьяницы. В баре было скучно, тихо и накурено. Мечтательно заскулил музыкальный автомат.
Нехотя поддерживал вялый разговор с Семеном. Словно на свете и не существовало тяжелой атлетики. Между бокалами терпкого рислинга Григорий то и дело прикладывался к минеральной воде, чем вызвал кислую улыбку у молоденькой кельнерши. Она капризно надула губки, считая порожние бутылки.
Семен ласково пробасил:
— Женщина — истина жизни!
К полуночи, когда они уже собрались потребовать счет, к столу подошел щеголеватый мужчина с копной светлых волос, в отлично сшитом сером костюме. Григорий узнал сотрудника советского торгпредства.
Очевидно, тот не узнал Григория, хотя их недавно знакомили. Он заказал вина, присел к столу, сказал с усмешкой:
— Замяли нашего Замятина... Что с вами? — участливо склонился к
Григорию. — Зубы?
Григорий хмуро кивнул.
— Пирамидон с анальгином — самое радикальное средство. А этот
Замятин, по всему видать, типичный выскочка. Сколько лет трубили, тру
били, а на поверку...— Закурил со вкусом. Вздохнул.— Неужели у нас
никого понадежнее не нашлось?..
Григорий тяжело поднялся. Положил на стол деньги и, не прощаясь, ушел.
Медленно и томительно ползла бессонная ночь. Бесконечная, полная мрачных мыслей. Изредка в коридоре шуршали по циновкам шаги, скрежетал в замке ключ. И опять наступала тишина, нарушаемая лишь монотонной капелью за окном. Усталость была такой, что никакой сон не мог сморить.
«Понапрасну прожитые годы,— думал Григорий.— Начинай жизнь сызнова. Кто я в ней без своих медалей и титулов? Нуль. К тренерству душа не лежит. А все остальное забыл или разучился делать. Так зачем была слава? Зачем почет? К чему годы тяжких тренировок и поединков? Зачем, зачем все это?!. Чтобы через пятнадцать лет собрать вещи и убраться восвояси? Чтобы заставить себя позабыть эти пятнадцать лет? Для собственного спокойствия ты обязан вытравить воспоминания о них. Теперь ты никто! И постарайся приучить себя к этому. Никто, никто, «экс», «экс»...»
В дверь неуверенно постучали.
Григорий включил свет, сел на кровати, свесив на пол голые ноги.
— Войдите.
Неловко протиснулся маленький легковес Черкизов. Осторожно поставил на стол бутылку.
— Водка с перцем. Батя настоял на дорожку. Прими, Григорий Ива
ныч, прими. Непременно полегчает.
— Ты с банкета?
Черкизов обнажил в улыбке щербатый рот.
— Чуток угостили пивом, кислым вином. Ежели бы не полагалось, не
поехал, лучше б город посмотрел. Да ты залей, Григорий Иваныч, и печали
как не бывало.
— Ком в глотке — не пойдет, Саня.
— Может, чураешься? Я...
Стукнула дверь.
Григорий узнал обрюзгшее лицо старшего тренера Хвостова.
— Не спишь, Черкизов? Плохо. — Хвостов подозрительно оглядел
комнату. Шагнул к Черкизову. — Силища без режима, ай-ай! — Заискива
юще потрепал Черкизова по спине. — Хороша лошадка! Ну, спать, спать!
Черкизов, пятясь, скрылся в коридоре.
— Тэк-с...— Хвостов проверил, плотно ли затворена дверь. Нервно зашагал по комнате. — Страдаешь! Самолюбьице выказываешь. — Он говорил с каким-то непонятным Григорию воодушевлением. — А на банкет зря не поехал. Поганое произвел впечатленьице, вроде вызова! — Криво усмехнулся. Толстые щеки мелко затряслись.
— Что с вами? — Григория удивило поведение обычно льстивого и по
кладистого Хвостова.
Хвостов бесцеремонно уселся за стол. Зашептал, вороша бумаги:
— Знаменитость! Еще утром с тобой опасно было делиться. Чуть не
потрафил — тебе двери к начальству настежь. С нами и не считались...
— С кем это с нами?
— Со мной, к примеру. Старший тренер, а вроде и не хозяин в коман
де. Все через мою голову решали...
— Такая уж голова. Себя вини.
Хвостов презрительно отмахнулся.
— Не груби! Пожалеешь. Ну куда нынче денешься? Тренером на за-
вод? Хе, хе...— Сощурил маленькие глазки.— В аспирантуру подашься?
В ученые думаешь пролезть?..— Широко улыбнулся, оскалив крупные
редкие зубы.— Напечатал две-три заметки в «Вечерней Москве» и возом-
нил себя академиком. Сомневаюсь, чтоб из тебя историк вышел. Очень со
мневаюсь! Кокетство одно. Цену набиваешь. История!.. А ты...— Он мах-
нул рукой. — Банкрот ты, круглый банкрот. — Щелкнул ногтем по бутыл
ке.— Втихую наливаемся?.. Да ты сиди спокойно, не ерепенься! Не любишь
правды? Сегодня вот большое политическое мероприятие променял на ноч
ной кутеж в баре. Хорошенькое понимание долга. Заелся ты! Думаешь,
один трудишься? А я вот ночи не сплю, забыл о выходных. В сто раз боль
ше тебя здоровья вложил — и молчу, честно тружусь! И что это еще за
развязные интервью в капиталистические газетенки? Глянь, глянь, вроде
кумекаешь по-немецки. — Хвостов выхватил из внутреннего кармана пид
жака газету.
«Я ухожу из спорта,— волнуясь, перевел Григорий. — Но уверяю вас, если Питер Уэскер достигнет великого рубежа в сумме троеборья, в моем доме на радостях пир горой устрою...»
«Да это же тот самый красномордый тип, — вспомнил Григорий, что прилип ко мне в коридоре».
— Вирши, прямо вирши. — Хвостов хохотнул. — Однако хватанул
экс-чемпион! Прочти под снимком.
Григорий пробежал взглядом: «На помосте в последний раз. Не умею быть вторым, не желаю...» Хвостов рванул газету.
— Ясное дело, на коллектив плевать. — Сощурился на фотогра
фию.— Ну и физиономию ты тут скорчил...
Григорий скомкал газетный вкладыш.
— Сам читай этот бред! — Швырнул газету на пол. — Уходи!
— Не ершись, великомученик! — Хвостов нервно застегнул пиджак,
вскочил. — Не таковские просили прощения! Отвыкай: ты нынче уже
«экс»... Но мы обязаны воспитывать. Должны сохранить человека. Из
гнать проще всего, особенно тебя. Разиня!..
Григорий молча прошелся по комнате.
— Мы тут посоветовались... — Хвостов внимательно следил за ним. —
Ну я, Волошин, врач, Астахов Женя... Тебе надобно в школу тренеров.
Поучишься, а там поглядим. Будешь умницей — допустим в коллектив.
Короче, Замятин, все зависит от твоего поведения...— В ожидании ответа
Хвостов вцепился в спинку стула и вопросительно вытянул шею.
— Ты, Хвостов, из тех, кто своим недругам охотно стал бы отмерять
воздух кружками. Один умный француз о таких, с позволения сказать, лю
дях еще двести лет назад очень метко выразился.
— Ну что ж, Гришенька, пеняй на себя! — Хвостов сощурился. — Ни
куда ты не денешься. Вернешься! Да только поставим тебя на место! По-
забудешь фантазии.
— Долго ж ты ждал этого дня, Хвостов. — Григорий открыл дверь. —
Уходи.
Хвостов, кряхтя, поднял с пола вкладыш. Бережно разгладил. Сло-жил. На пороге, дыша Григорию в лицо кислым винным перегаром, про-декламировал:
— Мечты, мечты, где ваша сладость? Мечты прошли, осталась га
дость!
Вытер лысину, нагло ухмыляясь, и вперевалочку двинулся по ко-ридору.
Григорий замкнул дверь на ключ. Заныли натруженные мышцы. Поморщился. Подсел к столу, не зная, чем себя занять. Среди стаканов, банок с соками валялись облатки витаминных брикетов, снотворное, вскрытые пакеты и телеграммы.
Подумал, приглаживая волосы: «Нет ничего оскорбительнее грубости холуев. Ведь Хвостов никогда не служил •— прислуживал. Тупая чиновничья власть, без разума, души. Для него я всего лишь строптивый подчиненный».
С глянцевой цветной обложки журнала заразительно улыбался по-койный американский киноактер Гарри Купер. Григорий пристально вглядывался в черты его лица, пытаясь понять, в чем их привлекательность. Решил: «Всякое лицо, наверное, привлекательно, если в нем виден характер».
Накинул на плечи куртку. Нашел в журнале статью Ивена Бару о прошедшем чемпионате мира по тяжелой атлетике в Мюнхене.
Сверху, над заголовком, нежилась в воде женщина. Длинные светлые волосы падали на роскошные плечи. Женщина игриво прижимала пальчик к розовым сочным губкам. Григорий горько усмехнулся, вспомнив напутствие француза-тренера. «Лечитесь блондинками, мсье Замятин!»
«Его фамилия, кажется, Ленотр, — подумал Григорий. — Он еще до войны выступал вместе с Джоном Дэвисом» К И стал неторопливо переводить статью, выписывая вначале из словаря все незнакомые слова. «Юность. Отныне слово за юностью! На июньском чемпионате Европы победа слишком просто досталась расчетливому русскому, состарившемуся в спортивных поединках...»
Григорий поморщился: «Расчетливым я никогда не был. Дрался на помостах, когда приходил срок. Готовил рекорды. Но не ловчил, господин Бару, нет!»
«...Англичанин Питер Уэскер не пожаловал в русскую столицу на европейский чемпионат. Юный гигант накапливал силы для генерального сражения в Мюнхене.
Великолепный шанс отличиться без боя! И у себя в Москве Замятин легко реализовал его, доказав, что грубая сила и неразборчивость в сред-ствах — родные сестры...»
«Лжец!» -- возмутился Григорий и выругался. Невольно вспомнился европейский чемпионат. Лето в столице выдалось в тот год на редкость жаркое. Было не только тяжело тренироваться, есть и то приходилось через силу. Потом внезапно сдали почки. Чрезмерные и порой неправильные нагрузки нарушили в организме обменные процессы. Страдал жестоко. Изнуряла температура. Врачи гадали: отчего? А он после каждой серьезной тренировки корчился в ванной от резей или, рухнув на кровать, ждал приступов до утра.
Следовало прекратить самоистязание, но до мюнхенского чемпионата оставалось всего четыре месяца, а он уже столько вынес, столько вложил сил в тренировку.
Да и кто правильно понял бы его уход? С виду ты могучий гигант и исправно «таскаешь железо». Даже близкие уговаривали повременить с решением, чтобы не сочли это за трусость. И, как назло, Уэскер и Клофач лишили его трех мировых рекордов. Все с азартом ждали от него сокрушительного ответа силой. И Григорий тренировался.
На июньском чемпионате в Москве выступил, не оправившись от болезни. Запасной Семен Горелов залечивал сломанную кисть, и иного выхода не было. Раз тренируешься — значит, здоров. Пришлось выступить.
После каждой попытки разевал рот — не хватало воздуха. Схлестнулись разом болезнь, жара, сумасшедшие килограммы.
Тренер Волгин заранее раздобыл кислородный баллон с маской, и Григорий после каждой попытки глотал пахнущий резиной газ, иначе он вряд ли бы выдержал.
Снимки того дня легко узнать. Трико в темных солевых разводах. Глаза мутные, выпученные. Мышцы обрюзгшие. Под поясом жиденькое брюшко.
«Обычно публика настойчива и бесцеремонна,— вспоминал Григо-рий.— А в тот день прощала мне все промахи... Что ж, господин Бару, я действительно провалился в Мюнхене. Ваша честность и проницательность не подлежат сомнению. Получайте свой гонорар с чистой совестью».
В окна вливался теплый сырой воздух.
«Спорт. Столько вложено в окаянное железо! — думал Григорий, закрыв глаза. — Годами вслушиваешься в себя. Не из-за страха. Победа •— это прежде всего отличное здоровье. Таков спорт. Иначе все бесполезно: труд, насилие над собой на тренировках, подавленные порывы. Только захворай — и уже почти всегда начинай сызнова. А иногда и многолетний труд идет насмарку».
Григорий с тоской подумал, что все же любит спорт, благодарен ему и предан. Любит, как в молодости. Нет, крепче, потому что теперь отлично сознает, как много дала ему эта любовь.
«Вереница блеклых месяцев, а потом ослепительно яркие дни! — думал Григорий. — Они недолго светят мне после победы. Но стоит раз пережить их, чтобы потом не жалеть себя. И ожесточенно искать новых побед!»
Григорий посмотрел на свои узорчатые ботинки — крепкие штангетки с пряжками, чтоб не юлила стопа под большим весом. Они стояли под кроватью. Мысль, что он больше не наденет их для поединка и не захватит руками гриф, потрясла. К горлу подкатил комок. Он сжал кулаки, крепясь. Но предательские слезы покатились по щекам. На кресле валялись бандаж, спутанные бинты, ремень, изъеденный потом и покоробленный. С болью смотрел он на все это. Казалось, его лишили чего-то важного, без чего жизнь не в жизнь, и впереди никакой надежды — одна мгла.
— «Экс», «экс»! — исступленно твердил он.
Встал, подошел к креслу. С особым сладким мстительным чувством схватил футляр, с хрустом выдрал бронзовую медаль. Шагнул к окну, отбросил штору и далеко закинул медаль в сизоватый сумрак.
Потом, навалясь грудью на подоконник, злорадно ухмыльнулся. Сыпал мелкий осенний дождь. Светало. Струйки воды щекотали затылок, шею.
Широко переступая через лужи, спешил запоздалый прохожий. В доме напротив на третьем этаже вспыхнул свет и через минуту погас.
«А раньше я был другим, — думал Григорий. — Жизнь сызмальства казалась такой ясной и понятной. Не помышлял о газетных похвалах и наградах. Мечтал изучать историю, написать книгу о великой революции. Такую книгу, чтоб проходили века, а она оставалась. Честную книгу — скрупулезный труд всей жизни».
Хлюпающий рассвет, смутные немецкие письмена на витринах, горечь и бессилие неожиданно оживили в сознании утро двадцатого марта 1945 года.
...Батальон, потерявший половину личного состава в непрерывных двухмесячных боях, вывели наконец на отдых и пополнение в маленький немецкий городок. В полночь расквартировались, а к утру нахлынули фрицы, какая-то крупная блуждающая часть. Оголтелые фанатики-юнцы... Он выскочил из дома в одном белье, начал палить наугад. Серые тени, немецкие команды, огоньки выстрелов. Из батальона уцелело двенадцать.
В то промозглое весеннее утро Замятина спасла природная выносли-' вость. Пробежав под огнем несколько километров, он очутился на песчаном откосе продолговатого озера. Держась за оторванную стену многоместной пляжной кабины как за плот, он и еще шестеро солдат выгребли на середину. Дикий холод, отчаянная спешка до изнеможения, пули и минометные осколки оторвали еще пятерых. Только двое — он и сержант в разорванной гимнастерке — дотянули до берега. На берегу их подхватили свои. И, кутая в шинели, тыча в рот фляжки с водкой, уволокли в кусты.
А за спиной страшно кричали люди. Грохали выстрелы: немцы добивали советских раненых. И все это так громко, внятно, будто в десяти метрах от него. Вода отлично передавала все звуки: и немецкую повелительную речь, перемежаемую улюлюканьем и хохотом, и металлический скрежет — тщетные попытки наших окопаться, — и русские проклятия, плеск и отчаянные усилия скрыться от погони. Немцы, не таясь, раскатывали в бронетранспортерах и на мотоциклах.
Отлеживаясь в кустах, Григорий слышал пронзительный рикошет-ный свист пуль над водой, хриплый довольный смех, торопливые коман-ды убийц и затравленное дыхание русских солдат.
Других советских частей, кроме этих подобравших его случайных двух десятков стариков-солдат тыловой команды, поблизости не было. Они неумело отвечали на огонь немецких пулеметов.
Замятин воочию видел сейчас и тот долгожданный краешек огромного багрового солнца над серым задымленным городком в остроконечных крышах, и струйки пара над студеной водой, и неподвижные белые пятна, как лоскутки бумаги, на том берегу. А потом — покой. Глубокий покой над городком. Косые лучи заходящего солнца отражаются в зеркальной глади озера. Безмятежная тишина и покой после сотен смертей. И привкус водки во рту. И тупая боль в ране на затылке. И чья-то тесная шинелишка на плечах. И ноги, заботливо укутанные рябым сутулым старшиной в суконные полы чужой шинели. Слабость в ногах — встать в тот день он не смог. И противная дрожь, до корчей и лязга зубов, нелепая, мучительная, несколько часов подряд.
«Так что же я сейчас кисну? — подумал Григорий. — Превратился в честолюбца, ревниво отношусь к любому оброненному обо мне словечку. Нет, нет, сегодня не финиш! Финиш будет длиться вечно, до последнего дыхания! К черту покой! Не могу иначе. Не умею иначе.
Смыслом моей жизни был спорт, а теперь станет история. Ведь я любил ее. Просто не мог совместить то и другое. Вечерами не хватало сил и на тренировку, а в библиотеке или на кафедре дремал над рукописями. Донимали бессонница, усталость. Работа над любимой темой требовала полной отдачи энергии. Пришлось оставить аспирантуру. Стал тренером, но тренировку не бросил — тренировался еще тщательнее.
В новой жизни надо быть беспощадным к себе, таким же беспощадным, как в спорте! И наступит время — возьму в руки собственную книгу! В ней будет мужественная правда. Перерою архивы, объезжу Россию, отыщу очевидцев, изучу тысячи документов. Эта книга станет моей новой победой. Продолжением прежних побед.
Сеять правду, сплачивать людей правдой, служить правде, отстаивать новую Россию — в этом будет смысл моей новой жизни».
Григорий встрепенулся. Быстро оделся, вышел в коридор, осторожно прикрыв дверь. Мягко ступая, спустился в вестибюль. Заспанный швейцар угрюмо отворил перед ним входную дверь.
Густой туман висел в воздухе. Моросил мелкий дождь. Темный мокрый тротуар был усыпан кленовыми листьями. По газонам скакали черные лоснящиеся дрозды.
Григорий взглядом отыскал свое окно. Вот сюда на газон он бросил медаль. Нашел ее по пестрой ленточке. Поднял холодноватый бронзовый диск, обтер, бережно спрятал и вернулся в отель.
На этажах было тихо. Тускло поблескивали лаком двери. В сумрачных холлах непривычно пустовали кресла. По лестнице бродил пушистый здоровенный кот с красным бантом на шее.
В номере Григорий уложил в чемодан вещи, побрился. Чистой рубашки не оказалось. Постирал в умывальнике нейлоновую — успеет высохнуть, решил он.
Он снова чувствовал себя молодым, снова хотелось жить.
Включил транзистор. Выложил на стол медаль, старательно закрепил в футляре. Прощай, спорт!
С минуту постоял. Бережно сунул последнюю награду в чемодан.
«Беру твою руку и долго смотрю на нее,— пел по-немецки женский голос— Ты в сладкой истоме глаза поднимаешь несмело...» Звук в транзисторе чуть потрескивал. Григорий нажимом кнопки оборвал песню. «Даже если у тебя единственный поношенный костюм, — лихорадочно думал он, — а в комнате, кроме репродуктора на стене, дешевой кровати и одной смены белья, больше ничего — все равно у тебя есть главное: жизнь и счастье! И каждый день — любимое дело. И нечего отождествлять, приятель, счастье с газетными славословиями. По спорту ты знаешь, что это лишь видимость счастья...»
Замок у чемодана требовал починки. Григорий замыкал его, а он упрямо отворялся.
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь.
Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.