"Ушкан" Юрий Грачевский

Автор: Lex | Посмотров: 652 | Категория: Разные рассказы

0
Это был один из тех поездов, какие сохранились у нас лишь в лесных глухоманях. За ночь томительного пути он покрывает расстояние не более чем в полтораста верст: от узловой станции Мослаково одноколейная
ветка рассекает леса не напрямик, а изломом, ощупью огибая топи и трясины.
Когда на полустанке Крякша я влез в поезд, света еще не зажигали. Вагон попался довоенного образца— тряский, с неоткидными полками-нарами. Был он почти пуст, но так густо и стойко пропитался мешочным и сапожным духом, что я удивился: отчего это не слыхать ни храпа, ни дорожного шепотка? Только на одной из нижних полок кто-то вкусно дымил носогрейкой. Каленый аромат рыночного самосада приманил, не позволил пройти мимо.
Но и как дали отправление, света все же не зажгли. И мы с моим единственным попутчиком долго вглядывались в немытое вагонное стекло: там, над бором, бледно зеленел отблеск поздней вечерней зари.
О роде занятий спутника можно было и не спрашивать, поскольку в петлицах грубошерстного френча игрушечно посверкивали серебряные егерские рожки- Лица лесника я почти не видел. Но и в сумраке оно по-казалось мне добрым и приветливым.
Заговорил он первым и тотчас же с располагающей откровенностью
принялся посвящать в подробности своего житья-бытья. Как и всем, кто
по неделям пребывает в ненарушаемом одиночестве, сейчас ему позарез
требовался собеседник, а вернее, слушатель. Я же, изрядно устав после
трехдневных перебранок с неразворотливыми крякшинскими сплавщиками,
слушателем оказался самым подходящим: мне хотя бы в дороге не мешало
поберечь голос. Ведь впереди меня ждали новые командировки с не
менее громкими разносами, поскольку то и дело приходится накачивать
те сплавконторы, которые не гонят к сроку плоты, не обеспечивают вволю
древесиной наши перевалочные базы и склады.
— Вот вы, товарищ ответственный, — скосился спутник на мой портфелишко, — похоже, что из самого леспромхоза?
— Угадали.
— Будь я по грамотнее, так документально бы вам подтвердил, какие на самом деле случаются обороты в наших лесах. Но образование у
меня приблизительное...
— Так я и сам-то невелика птица, —_ заверил я лесника без обиды,
потому что не впервые встречаю такое вот добродушное недоверие.
А он в ответ словно бы вовсе и не мне:
— Тихо, тихо, ты! Не то ревизор нас живехонько высадит!
— За что же, — поморщился я, — если проездные документы в по
рядке?
Лесник хохотнул в кулак и ткнул под лавку черенком трубки.
— У меня там пассажир один безбилетный... Ушкан!
И откуда-то из-за лесниковых сапог вдруг раздалось сдержанное повизгивание. Не радостное, но и не жалостное, а скорее информационное — существую, мол.
— Пес?
— Кобель всевозможной породы. Ухи, как у настоящего. А сам весь в
мамашу — чистокровный дворняга. Согрешила, видать, Ушканова родительница с каким-то высокопоставленным, из тех, что с целью охоты забредают к нам на персональных колесах.
И как бы подтверждая свое скромное место в этом мире, пес под лавкой перестал скулить, приумолк.
— Ну, да Ушкана ни один ревизор ссадить не отважится, посколь
ку он у нас кобелек заслуженный...
А за этим последовали обстоятельные описания неисчислимых заслуг Ушкана по части выслеживания порубщиков, люто хищничающих по нашим лесам. Однако наиболее красочно был выделен внеслужебный подвиг, когда псище этот спас от гибели девочку лет семи —- дочурку одной незамужней женщины, что служит мастером на перевалочной базе.
Увязалась первоклассница по грибы с подружками чуть постарше себя. Но, отколовшись от остальных грибников-недомерков, устремилась куда-то отдельной тропкой. Да и забрела ненароком в непроходимый дрём. Проблуждав суток трое по дремучим чащобам, свалилась почти замертво. Тут-то и обнаружил ее Ушкан-следопыт: отыскал умирающую, потерявшую надежду выбраться и чуть ли не силой приволок к ней хозяина.
Дали свет, и герой лесниковых баек выпятил из-под лавки рыжую морду. Уши у него и в самом деле задались породистые — тонкие и низ-копосаженные, как у ирландского сеттера. Но глаза песьи смотрят на вас без надменности, а покорно и доверчиво — истинный взгляд безотказной деревенской дворняжки.
— Не охотник он у нас, а страж. И если не по званию судить, а по
должности, то еще притом.и ищейка,— погордился лесник своим Ушканом.
И тут же, чтобы тот не очень задавался, мягким толчком кирзового сапо-
га запихал красномастную голову обратно под лавку.
Ушкан тактично взвизгнул (и не подумайте, что больно мне, просто сообщаю: понял ваше указание и знаю свое место!) и сам уже без вызова не высовывался.
А лесничий продолжал нахваливать пса и за глаза. Но не так громко, опасаясь, чтобы тот не услышал.
— На браконьера нюх у него, ну, актуально сыщицкий. И вынюхает
кого надо и хозяина приведет по следу. Без Ушкана и не отправляюсь
в обход. Да он одного в опасное дело и не отпустит. Представим, я на мотоцикле — и он не отстает. В мыле весь, а гонит не хуже
зайца-русака: задние лапы забрасывает дальше передних. Забоялся я,
как бы у псишки инфаркт какой-нибудь не образовался, ликвиднул мотоцикл,..
— В лесах-то на своих двоих надежнее,— вставил я осведомленно.
— Истина, — не оспорил и лесник.— А если у меня их всего полторы?
Одна-то лапа в норме, зато другая — так, ерундовая. Результат ранения...
Но вдвоем с Ушканом управляемся. За иной денек прочешем верст трид-
цать...— Он примолк, всмотрелся в окно. — Никак, Боровое? Тут близехонь
ко девчонку он и спас... Сидеть, Ушкан! Нишкни! Ишь, заметался, славу
хвою почуял. —И ко мне:—Это я для воспитательности предупреждения
ему делаю, а в натуре он пес весьма скромной масти. Им ведь.за подвиги
геройские тоже причитаются медали. Числился бы овчаркой или лайкой, так давно уж схлопотал бы себе собачье золото. Меня и то некоторые попрекают, отчего я официально служебную псицу себе не завожу. А я вам признаюсь в порядке секретности,— склонился он ко мне пониже и, обда-вач трезвым мужским дыханием/доверил будто некую сокровенную тайну:
—Я на овчарок этих немецких смотреть не могу без воспоминаний о том, как они нашего брата...— Он замолк.— Одним словом, рвали в куски! Ну, да я все равно утек от них и пропартизанил в Карелии вплоть до самого освобождения. Но насчет духа собачьего... Считал, будет меня с того духа рвать до конца дней моих. А вот обошлось. Прижился, притерпелся, сроднился даже... Сиди, сиди, рыжая морда! — ласково попрекнул завозившегося вдруг Ушкана.
А поезд все стоял. И царила вокруг та необъяснимая тишина, которую
на таких вот полустанках только и услышишь. Кажется, что нет вокруг
тебя ничего, кроме этой плотной, неразрываемой тиши. И лишь звон стан
ционного колокола или сигнал паровоза внезапно разрежет плотную беззвучную тьму, как бы вырывая тебя из небытия.
Тронулись. Тишина откатилась назад, и я спросил: - Куда Же вы с ним направляетесь?
— А к ней, к спасенной. На выходной — и назад. Надобно нам и себя
показать и на людей поглазеть. Устаем мы без них, без людей.
— А семья где? —- снова спросил я.
— Семья...— Попутчик горестно усмехнулся и снова набил трубку.— Ушкан да я — вот и вся семья.
Так что от последующих вопросов я уже воздержался.
И он свою разговорчивость утратил как-то сразу. Искурил последнюю набивку и принялся укладываться, пожелав благополучно дотрястись до места. Сунул в изголовье рюкзачок, хотел было стянуть сапоги, но передумал и, прикрывшись темно-зеленой шинелью, в петлицах которой блеснули те же егерские рожки, успел лишь приказать Ушкану:
— Спи тихо, обормот!
Через полминуты лесник уже всхрапывал. И Ушкан, послушно прикорнув, так и не высунул из-под лавки красномастной морды с белой отметиной на лбу.
Утром, когда молодая и не по возрасту величавая проводница рас-толкала меня, протягивая билет, попутчиков моих на месте уже не было.
— Где же они сошли?
— Согласно билету, на станции Перемыкино. Всякое воскресенье
они там сходят.
И лишь в конце лета, возвращаясь из Крякшинской сплавконторы в том же вагоне, я наткнулся снова на знакомого трубокура, путешест-вующего опять-таки со своим псом.
Но на этот раз не налегке отправлялся лесничий в путь. Сундучок-самоделка высился в изголовье, и из-под лавки выпирали туесок и корзина, скрепленные камышовой скруткой, чтобы удобнее нести поклажу на плече.
— А где же Ушкан? — не заметил я сразу собачьего присутствия.
— Со мной он. Вон к багажу привалился. Чует псина нашу перемену.
А перемену эту мудрено было не почуять, поскольку уже не мундир грубошерстного сукна был надет на леснике, а клетчатый пиджачок. И не фуражка с гербом на нём красовалась, а соломенная шляпа — ширпотребное канотье. Кирзовые сапоги сменил он на хромовые, в обтяжку. А где-то между острым кадыком и неподатливым воротом полосатой сорочки смешно топорщился узелок скользкого галстука. Лесник все старался Затолкать узел поглубже, но тот, как назло, выпирал наружу.
В сердцах он сорвал шляпу с головы и отер голое темя тяжелой дублений ладонью.
— Ну как, смахиваю я на жениха хоть отчасти?—улыбнулся он мне..
Но походил он в этот момент не на жениха-перестарка, а на шкодливого мальца, которого старшие вынуждают к нежелаемым покаяниям. Он и покаялся, смущаясь:
— Женюсь я бесповоротно... Вот Ушкан, он мои действия не одобряет. Да, Ушкан?.. Хотя сам, песий сын, в данном происшествии и повинен.
Спутник примолк, будто испугавшись чего-то. Я не стал допытываться, как это «сам повинен», и тоже уставился в окно.
Белая ночь хотя и была уже на исходе, но еще не погружала леса в неразличимую тьму. Бледно розовели над вершинками низкорослых елей тихие облака. Такие устаиваются лишь к ночи — весомые, неподвижные. Потом лес разрядился, небо распахнулось во всю ширь, и болотные воды между- жухло-черными мшистыми кочками тоже порозовели, будто плеснули в каждую такую емкость праздничного винца из невидимой фляги...
Не ко всякому липнет это словечко — «жених». А с таким вот дядей, щетинистым и брыластым, оно и вовсе не монтируется. Самого-то меня с ходу обкрутили по младости лет. И хотя нам с женой скоро под сорок и успели мы с ней нажить троих наследников, длинноростых и сухожйли-стых, как я. но Настя моя нет-нет, а и заведет среди ночи тоскливую ноту: и как же это наша «жисть семейная» без светлого праздника состоялась...
— А детишки у вас имеются собственные? — прервал молчание же
них.
— Конечно, собственные! А то чьи же? — удивился я странному оборо
ту. И сам подумал: увидал бы ты их, нескладных и несоразмерных,
так не усомнился бы — мои.
А он выудил из кармана кожаный кисет и мечтательно набил свою носогрейку. И каленый дымок самосада как бы примирил меня с новым обличьем моего попутчика. Да и Ушкан, почуяв знакомый дух, выполз из-за корзины и, метя хвостом-щеткой вагонный пол, просительно и тонко заскулил подле хозяйских ног.
Тот не загнал пса назад в его прибежище, а потрепал по загривку, где псовина рыжего окраса сменяется гладко-белым воротником, образующим на груди и у передних лап нечто вроде фартука или манишки.
Скулеж оборвался. Ушкан смежил красноватые веки и сделал вид, что дремлет.
— Самое неоспоримое дело, когда у малолетки имеется принадле
жащий ему отец. И все оформлено по закону, чтобы никто в безответное
дите не бросил и шишки еловой. — Он пососал трубку так ретиво, что по-
серевшая зола раскалилась в ней вновь. — Девчушка эта, какую Ушкан спас,
она ведь куда тогда направилась? Вы опять же не поверите...
— Поверю, если смогу. —— Батю она своего разыскивала!..
— Смотри!
— Мать ей возьми и скажи: батя твой в лесах проживает и со време
нем воротится, жди. Тем и утешала ее все семь лет дитячей жизни. А
как стали Раечку в школу определять, так и услыхала: нет у тебя отца!
Вот и взялась она сама его отыскать. Захотелось доказать всем неверую
щим, что правда на ее стороне.
— Ну и нашла?
— Найди его, пропащего, когда и у матери самой от него, кроме забы
тых воспоминаний, ничего не сохранилось в наличии, даже фотокарточки.
Потому-то первые девчушкины слова в сторожке нашей были: «Вы мой
папа?» Это когда она к сознательности воротилась после беспамят
ства. — Он замолк, взвешивая свой ключевой поступок и не осмеливаясь
дать ему окончательную оценку. — Вот вы бы как поступили при таком
совпадении? Что бы ей ответили?
— Трудный случай,— признался я честил.
— Видели бы вы, с какой надеждой спрашивала она меня об этом..!
В общем, обижать ее не стал. «Папа я,— отвечаю,— конечно же, папа.
Спи пока!» Я тогда еще и не подозревал, каким для меня штопором по
спешность моя завернется...
Исчезло розовое винцо, разлитое по болотным чашам. Позеленели облака. И вода между кочками стала походить на неясное бутылочное стекло.
— Ну, а сама невеста как восприняла вашу добровольность?
— Ульяна-то Николаевна? Да уж не в замужестве. — Он выбил золу
в ладонь. — Проживала хоть и без мужа, но достойно трудилась, дочь растила повседневно. И вдруг настигло ее столь коренное нарушение всех
основ... И не совестно тебе, Ушкан, а?
И пес поддакнул хозяину, проскулив нечто ему в тон: нам ведь вдвоем тоже хотя и беспокойно жилось, но привычно. А что теперь начнется на новом-то месте? Какие нас ждут нежелательные чудеса?..
Тут уж рыжий разжалобился окончательно и даже позволил себе, при
встав на пружинистые задние лапы, уткнуть морду хозяину в колени.
А хвост-метелка уже не пол подметал, а принялся старательно обмахивать
мои брюки.
— И не старая она, ваша невеста?
— Молодая, что и обидно.
— Кому?
— Ей, конечно... Неужто не мог ты,— улыбнулся он Ушкану,— для
такой моложавой женщины поновее мужичка привести из лесу?.. И хватит тебе ластиться, урод. Пшел на место!
Поджавши хвост, нырнул Ушкан под лавку.
Вагон покачивало и трясло, трясло и покачивало. Вытянутые тени мягко шастали по соседним полкам, чередуясь с полосами блеклого света.
Впервые с начала лета взошла луна. Плоская, бело-желтая, словно бы сотканная из той же тонкой соломки, что и новая шляпа лесника, она догоняла нас, катясь по придорожным проводам, как по рельсам.
И только сейчас разглядел я как следует его лицо. Над широкими скулами близ глаз синели рябинки-точечки — следы пороховых ожогов. Глубокий шрамчик слегка вздернул верхнюю губу, и, сдается, будто он не перестает улыбаться вам. Но и без этой улыбки надсадной видишь, что, несмотря на бобылье житье, он мужик не хмурый. И взгляд у него не угрюм, а сочувствен. Как бы объясняющий без слов: я-то к тебе с откры-той душой, а вот как ты ко мне?
Потому и предугадывалось, что о чем-то намеревается он попросить. О таком, что для него крайне важно, а для другого пустяк. Но не может решиться произнести свою просьбу вслух. Наконец он отважился, собравшись с духом:
— А вы меня случайно не шуганете, если я вас, товарищ начальник,
приглашу на наше бракосочетание?
К просьбе такого рода я не был подготовлен. По тому положению, какое я занимаю в дирекции леспромхоза, мне приходилось выслуши-вать от посторонних всевозможнейшие прошения. Но это выглядело совсем уж небывалым. Я не привык вступать с малознакомыми людьми ни в какие отношения, кроме служебных.
— В каком же качестве приглашаете? — не сумел я скрыть своего
нежелания.
— А в том самом, какое назначено законом,— в качестве свидете
ля. Уля велела: пригласите, Яков Родионович, хоть кого из своих
дружков.
— Вот их вы и приглашайте! — осадил я его резче, чем хотел. — А где их взять? — вздохнул тот. — Если какого порубщика или бра* коньера для смеха с собой прихватить, так Ушкан не потерпит. У служаки, у рыжего, нюх на данный контингент прямо-таки собачий ...Вы уж не откажите, уважьте.
И такая в его голосе послышалась неподдельная мольба, что я сдался.
— Если всего на один вечер, без загула...
— Именно. Скромненько справим.
— Ладно, сойду с вами в Перемыкине.
Обрадованный, он еще разок попробовал привести свой галстук в надлежащее состояние, но безуспешно: узел по-прежнему лез на кадык.
— Не для себя просил, для нее, для девчонки. Она там ждет не дож-
дется, когда же папа к маме приедет жениться...
С этими самыми словами девочка нас и встретила утром.
— Мама! — закричала она. - Бежи скорей сюда, папа к нам женить-
ся приехал. В шляпе!
И, рванув Ушкана за повод, кинулась с ним к дому. Но Ушкан поспешал за ней не резво, все вертел мордой, стараясь удостовериться: а следует ли хозяин в одном с ним направлении? А вспрыгнув на крыльцо нового обиталища, и вовсе уперся, не желая переступать порог. Так что пришлось леснику даже подхлестнуть его, с чем девочка рассудительно согласилась.
— Видали, неслух каковский! Вот схватишь у нас с папой троечку
по поведению!
Она, по всей видимости, очень обольщалась тем, что появилось в их
доме существо, коим и она сможет отныне покомандовать. Но пес по отношению к ней вел себя аккуратно: не огрызался, хотя и не послушал
беспрекословно. Не дерзил, но в то же время ревниво соблюдал свое достоинство...
Дом был четырехквартирный — стандарт поселкового типа, оштукатуренный снаружи и подкрашенный густой побелкой, крепко ударяющей в желтизну. В этом доме, принадлежащем пристанционной перевалочной базе, Ульяна Николаевна занимала комнату во втором этаже. Девочка ввела нас в чистенько прибранную горницу, где стены оклеены золотистыми обоями, а окна, этажерка, тумбочка, подзеркальник и полочка украшены вышитыми и промереженными занавесками и скатерками.
Не полированной мебелью, не лаком и не хрусталем сверкала эта двенадцатиметровая обитель, а светилась и красовалась всего лишь тем, что способна намыть, настирать, натереть и накрахмалить ненасытная женская рука.
А за окошками этого коммунального теремка в бликах утреннего солнечного многоцветья яростно горело червонное лесное золото. Ветви матерых рябин упирали рдяные кисти прямо в занавески. И августовские дрозды, жирующие об эту пору на рябине, то и дело промахиваясь, постукивали клювами о стекла.
И женщина, встретившая нас, тоже оказалась золотоволосой, приветливой, как и все вокруг — такой же скромной и одновременно яркой.
Истинная северяночка, она слегка «цавокала», прицокивая на звуке «ч» (не зря же нас шутейно цокунами зовут!). И речь ее оттого звучала напевно, звонкогласно. Слова у нее словно бы вызванивали:
— И цего ради вы, Яков Родионович, надрываетесь, коробами добро: К нам тянете! Отцего не послушались? Я ведь приказывала: не возите. Все-то ести у нас и у самих.
Лесничий же, проскитавшись изрядно по дальним сторонам и странам, природное цоканье сгладил и растерял. Но и его говор не перестал звенеть по-северному, сохранивши и напевность и те слова и словечки, коими наш брат северянин нет-нет, а и щегольнуть не прочь.
— Не гневайтесь, Ульяна Николаевна, — весело оправдывался жених -Гостинчиков немудреных всего-то и прихватил: зайчатины копченой, медку, бруснички маринованной...— Он принялся раскурочивать свои короба и туеса. — Не примите, хозяюшка славная, за укор, а за доброе почтеньице...
Пса в горницу не допускали. Он лежал в коридоре один-одинеше-нек, длинно вытянув перед собой буланые лапы. И гладкий подшерсток на белом воротнике вздыбился так обиженно, что даже короткая псовина прикрыла ошейник. Веем своим видом выказывал Ушкан полнейшее равнодушие к тому, что бе з н е г о происходило там, за дверью.
Его желтовато-каштановые глаза с красными прожилками остава-лись неприкрыты. Взор он вонзал туда, где на торчке деревянной вешал-ки навязчиво белела женихова шляпа. Словно бы прикидывал Ушкан: ну на что сдалась тебе эта штука, хозяин? Как славно обходились мы безо всех этих новшеств! А вот поди ты, появилась на тебе вещь, пахнущая чуждым запахом —то ли духами, то ли конфетами,— и уже грозят нашей жизни опасные изменения. Вы-то, люди, и сами добиваетесь сомнительных перемен, а нам постоянство куда милее. Мы замен и подмен опасаемся, предвидя заранее, что не кончаются они для над добром. Но как мне предупредить тебя, хозяин?..
В полутемной прихожей шляпа белела заметно, точь-в-точь как луна на ночном небе. И Ушкан, вдосталь наглядевшись на нее без отрыва, покуда глаза не заслезились, вдруг принялся подвывать. А постепенно до того себя разжалобил, что и вовсе завыл в голос.
Тут приоткрылась дверь, в прихожей посветлело, и вой прекратился.
Хозяин успокаивающе лотренал Ушкана по белому загривку и снова скрылся там.
Тьма возродилась. А шляпа-луна вновь забелела на вешалке. И Ушкан,- не сумев сдержать себя, принялся выть снова.
Тогда хозяин повторно появился в передней.
Ты чего развылся, сукин сын? — сердито одернул пса. И прика
зал не своим голосом: — Молчать, тварь!
Ушкан и рад бы замолкнуть. Но стоило хозяину оставить, его одного, как, сам того не желая, завыл он с новой силой.
На этот раз хозяин выскочил в коридор взъяренный. Ременной поводок в его руке не предвещал снисхождения. Ушкан сжался телом, уткнул морду в лапы, но удар снес без обиды. Они сам чувствовал себя виноватым и не рад. был своему вытью.. Однако поделать с собой ничего не мог.
— Лежать тихо, хлуда! — обратился к нему хозяин тем нехорошим
тоном, каким он лишь с худыми людишками пререкается, совместно изловляемыми в лесах. И те, кому этот угрозный тон предназначен, обязаны
страшиться хозяина и трепетать перед ним.— Замолкни, покуда я тебя
вдоволь, не отшкурил. Ишь, хандру наводит, на людей!
И, дав Ушкану таску, надолго скрылся за дверью.
А у пса от неотрывного взгляда слезы катились из глаз, засыхая сразу на: жаркой шерсти. И когда вой и после хозяйской острастки возобновился,, то Ульяна Николаевна не позволила вторично шкурить Ушкана. Она лишь поторопила дочь:
— Управляйся-ка, Раиска, со своими шаньгами и живо своди собацку
погуляти! Пусть оглядитца песик, пообвыкнет...
Девочке не хотелось в такой день расставаться со взрослыми. Но
мать повысила голос, и та мигом выскользнула из-за стола, доедая ша
нежку на ходу. Отобрав у папы сворку, вызволила Ушкана на свет
божий.
А пес и сам обрадовался,; что избавили его от гнетущей полутьмы.
И трусил бодро, волоча девочку за собой.
— Тише, тише, Ушканчик! — упрашивала она. — Тебе оглядеться велено, а ты бегишь... Или догонйть кого нацелился?
Но он никого не догонял, а просто бежал, дабы не томиться на одном месте. Бежал, чтобы убить время, чтобы забыться. И постепенно отвлекся таки. Рядом с девочкой ему и самому захотелось ощутить себя вислоухим щенком и поиграть, как играл он с детьми в свои щенячьи времена.
И, углядев свисающую с забора веревку, стал он подпрыгивать, норовя ухватить конец зубами. Уши его вспархивали забавно, он рассмешил этим девочку и был доволен, бросая на нее беглый взгляд- после каждого, скачка. Делал при этом вид, что сам он увлечен одной лишь веревкой. И все прыгал, все скакал и встряхивал красивыми, посаженными низко ушами до тех пор, пока ей не надоело и она скомандовала непреклонно, подражая матери:
— Ну, хватит баловать, пошли!
А Ушкан и на ходу продолжал подпрыгивать и вертеть хвостом, сов-сем как в детстве. Так что и девочке и всем, кто встречался по пути, он казался веселым и резвым, игривым псом красно-рыжей масти — осеннему праздничному деньку под стать...
Подоспело время и нам в загс отправляться, открывать праздник. Но Ульяна Николаевна намеренно оттягивала торжественный выход. Коли уж залетела к ней в дом важная птица из леспромхоза, то она не упускала теперь возможности потребовать от меня обнадеживающего ответа за все вынужденные простои бригад на ее участке.
—- Механизьмами-те вы нас обеспецили — поклон вам земной! Труд вы нам ноне облегцили, а леса вволю не даете, — печалилась женщина, звончато выпевая слова и прицокивая. Я же оправдывался, как мог:
— Сплавщики, канительщики, подводят. Не сплотили караваны с вес
ны и, похоже, опять до ледостава дотянут.
А ей не объяснения нужны были, а лес.
— Люди-те горят, рвутся в бой, а вы весь ихний запал гасите! И на
поверку заработки наши и не растут, как у всех, а вниз падают.
— Принимаем меры, — махнул я рукой, боясь обещать что-либо.
Но хозяйка проявляла твердый характер:
— Нет, уж вы, гостюшка, не отмахивайтесь! Все в вас и упираетца,
в леспромхоз, вы и ести самые канительщики, неразворотливые. Бумагами вы нас всех позаваливали, а ведь вскорости и писать-от вам станет не на
цем, если мы даже комбинат свой бумажный оставим без древесины... Или
не права я? — сочувственно улыбнулась, давая понять, что хотя она и рас
положена ко мне и даже благодарна за честь, оказанную им в такой день,
но требований своих не снимет, какими бы жесткими они мне ни показа
лись.
Жених похмыкал тактично:
— Вы бы, Ульяна Николаевна, поберегли гостя-то. Им ведь, как и
всем трудящим, выходной даден для отдыха.
Но она и тут продолжала гнуть свою линию, предвосхищая заранее расстановку сил в будущем семействе.
— Не спешите женитца, Яков Родионович. Успеете в хомут влезти, —
улыбалась она со значением, оправляя вальяжным жестом свой пышный
начес. — Имеютца дела-те и поважнее...
И слышались в ее тоне и скромное женское достоинство и та жесткая непреклонность, что вырабатывается у тех, кто годами учится до-биваться справедливых выводов — не для себя, а для людей.
И свое замужество она отмечала со скромной осмотрительностью, на
поминая без слов, что не по собственной прихоти затеяла все это досужни-
чанье. Праздник справлялся как бы для лесника и для девочки, так что и
выпивки на столе было поставлено в обрез — пол-литра столичной и буты
лочка сладкого розового винца. А гостей, кроме меня и второй свидетель
ницы — женщины в летах и в теле, работающей учетчицей на шпалорез-
ке,— не пригласили никого...
— А зимовье ваше придется вам, Яков Родионович, порушить!
Так у меня же там... — колебался тот, — как бы свой пост.
И пост вам поменяют, поскольку жить-то станете у нас в Перемыкине.
— Привыкли мы к месту с Ушканом, приноровились...
— Да уж там вы порядоцек навели! Но и здесь леваки шибко лютуют,
пользуютца нашей слабиной. Выходит, здесь вы даже и нужнее, — легко
распоряжалась хозяйка, показывая нам: если надо, то и самое насущное де
ло умеет она поворачивать решительно и без колебаний.
— Справимся ли? — скромничал лесник, поджав меченую губу, отчего
шрамчик на ней побагровел и стал заметнее. — Участки в данном секторе
более оживленные... А мы с Ушканом не больно-то стали разворотливы —
старость не радость.
Тучная учетчица, хлебнув красненького после белой, разогрелась и осмелела:
— Осилите! На таких стариках, как вы, у нас на базе пиловочник
трелюют... Ты лучше поведай, женишок, от кого у тебя метина над губой?
Кто поцеловал столь заметно?
— От собак,— сообщил он, не таясь.— Собаки меня рвали.
— То-то вы их столь приваживаете да жалеете, собачек, — съехидни-
чала захмелевшая толстуха.
Но лесничий не ощерился за это на простушку, а принялся пояснять терпеливо:
— Ежели один какой обидел тебя, негоже за то весь род ихний нена
видеть или презирать. А уж мстить — тем более!
Его и Ульяна Николаевна поддержала, прикидывая, по-видимому, лес-никово рассуждение и на свою судьбу: стала бы она мстить или не стала тому, кто ее обманул и одну бросил с ребенком на руках? Да я и сам подумал, что не местью справедливость сильна, а надежной самозащитой.
— Да уж, правый мстить не станет, — подтвердил я вслух.
— А как же тогда наказывать? — проверила себя Ульяна Никола
евна.
— Нормально, по закону, — успокоил ее Яков Родионович. — Вот мы
с Ушканом никому не мстим, когда виноватых ловим. Мы лишь закон
исполняем!
А девочка, восседавшая весь вечер у папки на коленях, нацедила себе лимонаду из персональной бутылки и к доводам взрослых присое-динила свой голос:
— Ушкан у нас добрый. Он самый лучший из всех собак — зря ни
кого не укусит.
— Так какой же из него работник? — не унималась свидетельница,
выбросив одновременно Ушкану поросячью косточку из студня. — В ихнем
деле доброта — одна помеха. Им ведь надоть воров ловить!
— А Ушкан вовсе и не со всеми добрый, — пояснила самая млад
шая, — а по выбору.
— Молодец, дочка! — оценил лесник ее резон. — Со всеми-то и не
ухитришься добрым быть. Ты к нему с добром, а он к тебе с топором!
И, потрепав девочку по ярким, как у матери, кудряшкам, ссадил ее с колен...
Среди ночи я отправился следующим поездом восвояси. До станции, что мигала зелеными и алыми огоньками прямо за порогом их дома, меня провожали оба новобрачных. И, проведя представителя леспромхоза словно бы нарочно меж скудными штабелями, Ульяна Николаевна посетовала и здесь для наглядности: а долго ли и впредь будут у них простаивать все эти краны и автопогрузчики? И слово с меня взяла, что не обману и специально к ним выберусь с целью подетальнее вникнуть во всю систему.
Так что вскорости я и вторично появился в Перемыкине.
Но этот приезд никак не походил на предыдущий. Ульяна Николаевна встретила меня в конторке лесоперевалочной базы, и я тотчас же заметил, как она потускнела и осунулась. А ведь прошло всего каких-нибудь три недели.
Уже стоял сентябрь, отмеченный обычно у нас всеобщей моросящей серостью, когда и мокрые штабеля, и скользкие деревянные мостовые под ногами, и низко опущенное небо над головой — все кажется одинаково тусклым и неразличимым в сплошной завесе пронизывающего тумана.
И сама она показалась мне такой же потускневшей, как и все вокруг.
— Вы не больны случайно? — проявил я вдруг неслужебное участие
и даже беспокойство. И сам удивился тому, как это вдруг вошла в мою
жизнь судьба малознакомых мне людей. Обычно я так быстро не схожусь
с людьми.
— Я-то здорова...— оправила она серый платок, низко прикрывший
ее яркую рыжину.— Да несчастье у нас... Не слыхивали?
— Нет. А что стряслось?
— Ушкана убили.
— И верно, — вздрогнул я, — неприятность.
— А Яков Родионович прямо захворали от тоски. Дома лежат...
Но она ошиблась: он не лежал, а, сидя у окошка спиной к двери, чистил сторожевую берданку. Поверх новенькой пижамы он повязал Ульянин фартук, дабы не замарать шелковистую обнову ружейным маслом.
Мы вошли, но он даже не обернулся в нашу сторону.
— Надумали все-таки встать, — старалась Ульяна Николаевна ка
заться повеселее. — Дело! Один в обход отправитесь?
— Один...— склонился он ниже к подоконнику, в который упирал
приклад.
— Отобедаем сперва, — быстро погасила жена тревожный взгляд
и удалилась на кухню. А он продолжал драить бердан, и без того ухожен-
ный и сохранный.
— Кто же осмелился на это? — недоумевал я, постукивая авторучкой
по крышке делового блокнота.
— Есть кому... У нас с ним врагов хватает.
Прожорливые дрозды уже успели склевать всю рябину за окнами. Ветви деревьев оголились, огненное золото опало. Тянуло сыростью и прелым листом.
Лесник притворил окно.
— Так, по-вашему, Яков Родионович, это все-таки месть?
Он бережно поставил берданку в угол, рядом со старинным трюмо. Потом внимательно осмотрел себя в потускневшем зеркале и не остался доволен собой.
— Проморгал я Ушкана... Эх!
Отперев шифоньер, лесник достал свой грубошерстный мундир и, убедившись, как старательно вычищена и отутюжена вещь, чуть посветлел лицом. Оборотившись снова к зеркалу, провел короткими пальцами по многодневной щетине.
— Подскоблиться пора...— И, правя бритву на солдатском ремне,
поделился тем, что его мучило: — Чуял псина свою погибель, проти
вился переезду — не желал менять свой пост. И правый оказался: там-
то я бдительность не снижал, а тут... То ли обабился, то ли подразмяк
в домашней обстановке... И ведь аккурат через неделю после нас воротил
ся сюда один наш крестник из тюряги. Похвалялся, зверь, спьяну, что
изведет проклятого пса.
— И как же он ее осуществил, свою месть?
— А весьма доступным способом — путем пищевого отравления. Кол
басы кусок подсунул.
— И Ушкан взял?
— Не обидел — принял угощеньице. Он ведь доверчивый был, хотя
и храбрец первейший. Да ведь храброго-то обмануть проще, чем труса.
У храброго душа прямая, а трус — он опасливый и уклончивый.
Зато уж смельчаку что ни предложи — все примет на веру. На укус
он ответит укусом, а на ласку — лаской и полным доверием... Да и я в нем
злобу к людям не взращивал: ежели уж ты друг человеку, так и дружи
с ним. Служба службой, а дружба дружбой. И не путай одно с одним...
Дверь шумно распахнулась, и в комнату влетела девочка, только что воротившаяся из школы. Швырнув портфельчик, громко позвала:
— Мам! Иди, я тебе новость расскажу... И ты, папа, послушай!
Ульяна Николаевна внесла калгушку с малосольными огурцами.
— А у вас передницек мой не освободился, Яков Родионович?
Муж торопливо развязал тесемки.
— Ой, папка, зачем ты фартук бабский повязываешь? — всполоши
лась девочка.— Не смей! Как тетенька будешь все равно...
— Ступай, Раиса, сперва руки вымой! — одернула ее мать.
Но та, переполненная чем-то своим, и внимания не обратила.
— Ой, мама, училка наша после уроков, знаешь, что объявила? Ре
бята, сказала она всем-всем, — встала девочка в торжественную позу. —
У Раи теперь фамилия будет совсем новая, потому как отец ейный нако
нец отыскался...
Тут Ульяна Николаевна, отвернувшись к стене, принялась утирать глаза. Лесник тоже отложил бритву на комод и, подойдя к жене, молча обнял ее за плечи.
— С чего ты плачешь, мама? — удивленно вскрикнула девочка. И, со
средоточенно помолчав, шепотком пояснила мне одному: — Это с того она
плачет, что у нас Ушкана убили. Я сама и то, как узнала — цельный
день ревела...

***


Остаток ночи я провел в том же тряском вагоне. И все забыть не мог того, как горюет лесник о своем любимце, разделявшем добрый десяток лет его бобылье житье.
Виделся мне и Ушкан, тянущий рыже-каштановую морду к тому человеку.
«Ладно уж, уважу тебя, если так просишь. Хотя и не голоден я, а приму твой гостинец. Гордиться не стану. Забуду старое, коли и ты его забыл,—не станем с тобою отныне счеты сводить, а дружить будем...»
Дружить — это и было, наверное, последним ушкановым желанием.
Над верхней полкой горел прямой свет. А я видел лишь одно перед собой: добрую морду Ушкана и глаза его, с надеждой и укором обращенные к нам.
Информация