Когда ангелы плачут

Автор: Kolbasa | Посмотров: 925 | Категория: Страшные рассказы

0
Когда ангелы плачут


Когда ангелы плачут – небо становится ближе. Оно плачет вместе с ними, и в лужах отражаются растрепанные крылья этих несчастных созданий. Я знаю точно, я видел все сам. Также как видел отражение бури в ее глазах. Первое касание страсти всегда неожиданно, когда молнии освещают темное небо, хочется забиться в угол и завывать в ожидании своей участи…
Я встретил ее в бесконечном коридоре приемного отделения северного госпиталя. Она шла навстречу, и уже тогда я знал, что наши пути пересеклись, что нити судеб свяжутся в один причудливый узел. Когда женщина любит, она танцует. Когда она счастлива, ей хочется раскрыть свою душу или поделиться своим счастьем с первым встреченным человеком, и она танцует. Почти каждый способен увидеть это, но не каждый способен понять.
Анна шла навстречу, и я видел, что она счастлива. Она плыла по коридору, словно несла какой-то маленький секрет. И я понял в тот же миг, что как только она останется одна, отгородившись блестящими дверцами лифта от полумрака коридора, она будет танцевать, возможно, напевая при этом. Черт возьми, она будет петь, покачивая роскошными бедрами, и длинные волосы будут переливаться шелком в такт незамысловатой мелодии чувств.
Она прошла мимо меня, обдав чарующим ароматом нежности – прекрасная фея, словно пришедшая из сказки. Я уступил ей дорогу, и она прошла мимо, поделившись улыбкой, словно уже тогда знала, что мы будем вместе.
Я до сих пор храню в сердце маленькую частичку ее улыбки. Словно раскаленная искорка вонзилась в кусок льда, готовая отдать все свое тепло, чтобы растаял холод одиночества и пустоты.
Вот так встретились двое – волшебница и простой смертный, время от времени посещающий эти унылые стены, чтобы подлатать свое здоровье.
Не знаю, как описать ее, это все равно, что попытаться описать ангела. Вес, рост, объем груди и талии, - просто цифры, не имеющие значения. Как можно измерить счастье? Разве можно взвесить любовь или узнать ширину своих чувств?
Самое главное то, что в коридоре встретились двое, и уходящая гроза на миг осветила их, рождая тонкую ниточку, которая протянулась от сердца до сердца…
Тот август я запомню надолго. Мне пришлось каждый день наведываться в госпиталь. Спина снова давала знать о себе короткими злыми укусами боли. Спасали уколы, которые делала медсестра, да втирание в кожу дурно пахнущей смеси скипидара и хлороформа. Довольно болезненная и унизительная процедура. Анну я встретил в первый же день. Как оказалось, ангел сошел с небес, чтобы немного подработать в госпитале, перед началом учебного года. Наши пути пересеклись в этих старых стенах. И с этого момента моя жизнь приобрела смысл. Я бы даже сказал – особый смысл.
Время замедлилось, давая возможность насладиться счастьем, чтобы потом взорваться, бешено разлетаясь последними секундами, как пружина, которую сжали и отпустили. Большая ржавая пружина в старинных напольных часах, покрытых паутиной из снов.
Первая встреча, чарующая улыбка – маленькие вехи, выстроившиеся в одну линию. Дорога в одну сторону, билет в один конец. Все последующие встречи, легкий огонек узнавания, приветливый наклон головы, пустячные фразы, которыми перекидываются в лифте, радость в глазах при встрече, и какая-то тень печали при расставании, все эти вехи складывались, указывая направление, в котором мы двигались навстречу судьбе.
Через неделю я уже знал, как ее зовут. Несколько дней спустя, мы беседовали как закадычные друзья, полушутя, полусерьезно бросаясь ничего не значащими словами, не отдавая себе отчета в том, как это выглядит со стороны.
Я встречал ее и произносил ставшее традиционным приветствие:
- Здравствуйте несравненная Анна.
Ответом были влажный блеск бездонных глаз, и призывное покачивание бедер.
- Доброе утро… - кокетливо отвечала она, наполняя мое сердце весенней радостью.
- Как поживаете милая Анна? - летний бриз и ожидание свежести, робкая попытка добиться благосклонности ангела.
- Спасибо, чудесно… (ангел, спустившийся на землю, мой ангел…)
- Милая Анна, вы просто прелесть.
- Спасибо...
Я пропускал ее, улыбаясь самой привлекательной из своих улыбок. Она проскальзывала маленьким облачком, оставляя божественный аромат молодой здоровой женщины.
-Анна, я люблю вас, будьте моей? (полушутя, наполовину наивно, совсем серьезно…)
Она не отвечала, проходила мимо, слегка наклонив голову, освещаясь волшебным теплом, и я провожал ее, понимая, что еще немного и пропаду, навеки останусь в бездне этих прекрасных глаз.
Несколько раз мы гуляли вместе по аллеям небольшого сквера расположенного за госпиталем, слушали пение птиц. Она шла чуть впереди, держа в руках бутылочку минералки. Я покупал булку, и мы кормили голубей, которые собирались на небольшом пятачке у фонтанчика в центре сквера.
Мы почти не разговаривали. Зачем? Мне хватало того, что она была рядом, мои дни были окрашены ее присутствием. Я был счастлив оттого, что судьба подарила мне ее, словно в награду за терпение и остатки душевного покоя, которые мне удалось сохранить.
Рано или поздно произошло то, что должно было произойти. Мы полюбили друг друга.
Вам покажется смешным, но мы даже ни разу не поцеловались. К чему эти пошлые признаки животного влечения, которые принято демонстрировать окружающим. Я любил и был любимым – мне этого было достаточно. Так же как и ей.
Госпиталь был расположен в северной части города, в чем полностью соответствовал своему названию. Небольшое приземистое здание в два этажа, с остекленным вестибюлем, и мрачноватыми коридорами, расходящимися в стороны, словно туннели, в угольной шахте. Я приезжал на своей машине, санитар уже ждал меня, чтобы услужливо распахнуть двери и помочь мне выйти. В эти моменты я ощущал себя очень важной персоной, хотя в какой-то степени так оно и было. Мой банковский счет если не вызывал трепетного восхищения, то по крайней мере внушал некоторое уважение. Работа в Интернете, пара удачных сделок на валютной бирже, - вполне достаточно для того, чтобы не корпеть в офисе, зарабатывая на жизнь себе и тому парню, который оказался хитрее и удачливей чем ты.
Анна работала в кабинете физиотерапии, расположенном на втором этаже, и частенько я поджидал ее в холе, чтобы увидеть, как она выходит из лифта, на обеденный перерыв. Мы выбирались из неприветливых объятий старых стен на воздух, чтобы провести немного времени вместе.
Две недели счастья прошли как в тумане. Август и не думал заканчиваться. Солнце палило так, что казалось еще немного, и стекла в окнах оплывут хрустальными слезами, растают словно лед. Кондиционеры с трудом справлялись с адской жарой, безуспешно пытаясь наполнить прохладой неуютные стены госпиталя.
Именно август стал для меня отправной точкой. Изменил всю мою жизнь, перевернул с ног на голову все мысли, заставил время завертеться безумной юлой, окунул в полночь.
Этот день начался как обычно. С утра, я проснулся с неприятным ощущением грядущей беды. Перемещаясь по кухне, я напевал под нос простую детскую считалочку, которая прицепилась ко мне, словно клещ. К госпиталю я добрался без особых проблем, не считая того, что пришлось потратить минут пятнадцать, чтобы завести проклятый драндулет. Рано или поздно в самый неподходящий момент машина просто заглохнет где-нибудь за городом, и тогда я горько пожалею о том, что вовремя не съездил на станцию техобслуживания.
Я ожидал Анну, у окна, расположенного неподалеку от лифта. Окно выходило на заднюю сторону здания, и вид идеально ровных аллей сквера, радовал глаз.
Один взгляд, случайно брошенный в окно, и послужил точкой отсчета. С того момента, как я увидел Анну, которая обнималась с каким-то хлыщом, прямо возле фонтана, на нашем месте, стрелки часов закрутились в обратную сторону, чтобы остановиться прямо на двенадцати, приветствуя полночь, нулевую точку отсчета.
Они целовались, позабыв про стыд. Мой прекрасный ангел (к несчастью, теперь уже не мой), и подозрительный субъект – усатое лицо, как мне показалось, подергивалось в пароксизме страсти. Он был в белых шортах и белой же майке. Здоровяк, весь покрытый загаром, настоящий самец - я всю жизнь ненавидел таких.
Это было просто ужасно. Подобное ощущение испытываешь, стоя на шатком табурете, с петлей на шее, зная, что через несколько секунд ненадежная опора уйдет из под ног, и удушье захлестнет тебя, завершая и без того никчемное существование.
Я отпрянул от окна, хотя с таким же успехом мог смотреть и дальше на скотские ужимки двух влюбленных тварей – они все равно позабыли обо всем и обо всех, словно пытаясь влипнуть друг в друга. Казалось еще немного, и они займутся любовью прямо там, в сквере, подобрав в качестве ложа одну из скамеек, которые в изобилии водились на широких аллеях.
И еще я понял, что ненавижу ее, ненавижу их обоих. Страстно, до боли в скулах. Из горла вырвался тихий присвист, я сжал руки в кулаки, чтобы не сорваться и не разбавить деловитый гомон госпиталя безумным криком ярости.
Несколькими минутами позже, (я осторожно выглянул в окно, стараясь не попасться любовникам на глаза), они с неохотой оставили друг друга. Здоровяк что-то сказал Анне на прощание и отправился к своей машине, которую припарковал на небольшой стоянке у госпиталя. Еще через минуту Анна вошла в госпиталь. Увидев меня, она слегка смешалась, (проклятая сука гадала, видел ли я ее забавы с усатым плейбоем), ее шаг сбился, но Анна совладала с собой. Мне стоило большого труда не показать что мне известно все. Я растянул губы в улыбке и произнес:
- Доброе утро, несравненная Анна.
Анна вздрогнула, словно уловила в моем голосе затаенные нотки ненависти, но сдержалась и даже сумела выдавить ответную улыбку.
- Доброе утро.
Анна прошла мимо, не задержавшись ни на минуту. Створки лифта разошлись в стороны впуская ее, и я, глядя в ее спину, понял, что убью их обоих за ложь, за дни жаркого августа, проведенные вместе, за прогулки по аллеям сквера, за голубей, которые, жадно воркуя, собирали крошки, за брызги фонтана на ее лице, и, конечно же, за стон страсти, упругие объятия, за то, что шелковая кисточка усов каждую ночь касается ее мягкого, такого желанного тела.
Я убью вас обоих!
Я сделаю это.
Убью!
Вас!
Обоих!!!
Я смотрел, как лифт увозит ее наверх, провожая мою несбывшуюся мечту. И уже в тот момент я начал думать, что мне делать, чтобы успокоить взбесившийся рассудок. Всласть напиться обжигающей местью. Сделать то, что должен…
Пускай, мои возможности не так велики, как хотелось бы, но я придумаю, как сделать, чтобы полночь коснулась их своим мягким причастием.
Я медленно отъехал от окна, и направился к выходу. Чистый линолеум пола расчертили разноцветные лини, которые начинались у вестибюля и вели в разные стороны, отмечая различные пути следования. Вот желтая линия – если следовать за ней, попадешь как раз в физиотерапевтическое отделение. Красная линия – линия неотложной помощи. Белая линия – хирургическое отделение.
Хромированные спицы моей коляски отбрасывали свет, который ложился мелкими острыми отблесками на пол. Я решил, - я проведу для вас еще одну линию. И эта линия будет черной. Это линия смерти, следуя которой вы попадете прямиком в ад, где вам самое место.
Черная линия начнется прямо у этого окна, и закончится… я пока еще не знаю, где закончится она, но я обещаю – она закончится, можете мне поверить…
Я выехал из госпиталя, кивнул санитару, который помог мне сесть за руль. Прямо под рулем находятся два небольших рычага, они заменяют педали тормоза и газа. Санитар загрузил мое кресло в багажник, и я помахал рукой, поблагодарив за помощь.
Когда я приеду домой, моя сиделка Рита (пожилая, обрюзгшая женщина, с остатками былой красоты), точно так же поможет мне выбраться из машины, достанет коляску, и я смогу въехать в дом по специальному желобу, который находится рядом с лестницей.
Я ехал домой, вычерчивая в голове маленькие штрихи, которые со временем сложатся в одну линию. Мою черную линию.
Мне недостаточно было просто убить их. Они должны были страдать. Как страдал я, когда наблюдал как сильные загорелые руки, с длинными мосластыми пальцами обнимали твой стан, мой ангел, мой бывший ангел.
Я заставлю плакать тебя, мой падший ангел. Я хочу видеть твои слезы, купаться в них. Пусть боль и страдание наполнят твои глаза синевой истины. Я заставлю плакать вас обоих!
Я сделаю это, клянусь нашими прогулками по аллеям сквера (ты всегда шла впереди, словно не обращая внимания на калеку, который тихонько катил сзади, с трудом успевая за тобой), клянусь нашими встречами, клянусь остатками лета, солнечного лета, лета безумной страсти и неутоленного желания (я не способен на плотские утехи, но жар моего сердца с лихвой восполнит немощность скрюченного в коляске тельца), клянусь всем мертвым и живым…
Пока бьется в груди слабое, но горячее сердце, пока руки сжимают баранку моего автомобиля, я буду думать только об одном – я не успокоюсь, пока не отопью из кубка сладкий обжигающий напиток, под названием месть.
Всю дорогу домой я думал над тем, как совершить правосудие. Ибо страшен гнев обманутого, и тяжек путь обманщика. Прежде чем вступить на край бесплодной пустоши, там, где их души обретут покой, соединившись вместе, в преддверии сжигающего огня, который очистит их от скверны, я должен сделать так, чтобы они осознали всю мерзость своей преступной страсти. Я думал, долго думал…
Я не спал всю ночь, собирая кирпичики мыслей, складывая из них один каменистый путь, по которому им предстоит пройти вместе. Ничего особенного – я не собирался тешить свое самолюбие изобретением какого-нибудь фантастического плана, с множеством ловушек и капканов. Чем сложнее план, тем тяжелее мне будет осуществить его. Я реально оценивал свои силы, во всяком случае, старался…
Когда-то я читал рассказ о парне, который решил отомстить одному влиятельному мафиози, по вине которого погибла вся его семья (их подорвали в автомобиле, чтобы помешать выступить на суде в роли свидетелей преступления). Тот парнишка сумел заманить негодяя в ловушку, которую устроил сам – каким-то непостижимым образом, он сумел вырыть огромную яму, прямо посреди обходной трассы, в которую и угодил гангстер на своем автомобиле.
Моя задача осложнялась тем, что я не мог, подобно герою рассказа самолично раздолбить несколько квадратных метров асфальтового покрытия, и тем более вырыть яму, размером с Кадиллак, мои руки годились только на то, чтобы сосредоточенно крутить колеса своего кресла.
Я решил довольствоваться малым – для начала, хотя бы узнать с кем имею дело. На следующий день я припарковал свою машину на стоянку госпиталя и приготовился провести день в томительном ожидании. После того как мой парнишка-санитар, помог мне выгрузить свою немощную плоть из машины, я направил свою каталку в сквер. До самого обеда я сидел в душистой тени деревьев, с трудом сдерживаясь, чтобы не кричать от боли и обиды. Ближе к обеду я перекусил парой бутербродов, заботливо приготовленных Ритой. В небольшой термос, она налила обжигающий кофе, который помог немного стряхнуться и согнать напавшую сонливость.
Чуть позже, я, стиснув зубы, наблюдал, как влюбленная парочка сладко воркует на скамье около фонтана. Я слышал звонкий смех ангела и отвратительный гнусавый тенорок этого ничтожества. Голос врага, который взялся ниоткуда, возник, словно прыщ на заднице, чтобы своим ничтожным существованием отравлять мне жизнь. Потом они неохотно расстались, Анна направилась на работу, а я проследовал за ним, за своим врагом.
Здоровяк прикатил на ослепительно белой Хонде. Я записал в заранее припасенном блокнотике номер его машины. Теперь он был обречен…
Дома я взломал компьютер с базой данных владельцев автомобилей, и уже через несколько минут знал кто он, как его зовут. Теперь я знал, где живет мой враг, знал номер его мобильного телефона и массу разной интересной информации. Счастлив тот, кто знает что ищет, и знает где искать.
Все следующие дни я наблюдал за ними, пытаясь подобрать ключик к разгадке. Здоровяк прикатывал на своей Хонде, чтобы с двенадцати до часу проводить время с ней, гулять в сквере, любуясь взлетающими и опадающими струями фонтана. Несколько раз они уезжали, очевидно, пообедать в какой-нибудь дешевой забегаловке. Иногда, он увозил Анну домой после работы.
Как поймать птичку в клетку, если в птичке добрый центнер мяса и костей, а тот, кто ловит – немощный калека, с трудом передвигающийся на кресле-каталке?
Не одну ночь, я сидел перед монитором, тупо раскладывая пасьянс, пытаясь из догадок и соображений выстроить план, нарисовать линию, длиной в жизнь, с конечной остановкой в аду. Мои милые крошки, они миловались, не подозревая, что полночь близится со всей неотвратимостью. Что теплые капли воды на лице, следы опадающих струй фонтана сменятся черными каплями слез. Готовьтесь детки – папочка скоро принесет свои подарки. Никто не останется обделенным. Никто…
В десяти минутах езды от города, начинается старый заброшенный карьер. Когда-то в лучшие времена здесь добывали особый сорт глины. Сейчас же крутые стены огромного котлована заросли густой травой. Небольшая, разбитая дорога, вела, петляя от шоссе, прямо к отвалу, куда сбрасывали отработанную породу, проходя у самого края котлована. Густая полоса посадки отделила это укромное местечко. Я оставил свою машину чуть поодаль, и сидел, откинувшись на сиденье, с трудом пытаясь унять дрожь. Тяжелее всего было ждать. Солнце оторвалось от горизонта, чтобы начать свой путь по небу. Было около одиннадцати. Самое время вершить правосудие…
Накануне вечером я позвонил ему. Он поднял трубку после первого гудка. Мне стоило больших трудов удержаться, чтобы не прокричать о своей ненависти к подлецу, который осмелился растоптать мою любовь. Нарочито спокойным голосом, я сообщил здоровяку о том, что обладаю некой ценной информацией, которая наверняка может заинтересовать его. Когда он поинтересовался, о какой информации идет речь, я сказал что мне известно кое-что относительно прошлого Анны, после чего договорился о времени и месте встречи.
Теперь все зависело от желания парня узнать, в чем могла провиниться его любовница, какие тайны могут быть у ангела, спустившегося с небес.
Я уже потерял всякую надежду, когда белая Хонда, поднимая тучи пыли, подъехала к моей машине. Хлопнув дверью, здоровяк направился в мою сторону. Я сидел неподвижно, устремив взор прямо вперед, собирая волю в кулак.
Здоровяк открыл дверь моей машины и протиснулся в салон, сразу заполнив все пространство своей омерзительной тушей. Я чувствовал запах пота, исходящий от него, и на секунду запаниковал. Тяжелый мускусный запах отозвался рвотными позывами. Я с трудом сдержался, и кивнул ему, словно старому знакомому.
Он повернулся, чтобы захлопнуть дверь, предоставив мне тот, единственный шанс. И я использовал его – короткий отрезок водопроводной трубы врезался в бритый затылок. Раздался противный треск, и я почувствовал на лице, что-то теплое. Он попытался повернуться ко мне. Мускулистые руки тянулись, чтобы задушить, разорвать в клочья мое больное немощное тело. Я ударил еще раз, и еще…
Я бил словно заведенный, вкладывая в каждый удар частицу гнева, частицу ненависти. Кровавые капли стекали по внутренней поверхности лобового стекла. Кровь испачкала обивку салона, я чувствовал эту кровь на своих руках, лице…
Я остановился, когда звуки ударов стали чавкающими. Его голова превратилась в кусок мяса. Кусочки черепной кости застряли в спутанных клочках окровавленных волос. Один глаз вытек, другой смотрел куда-то в сторону. Мой враг был повержен, но я знал, что это только первая ступенька на пути к цели. Один штрих из множества других штрихов. Из них я вычерчу линию судьбы для моего ангела.
Самое трудное было впереди. Я осторожно, стараясь не смотреть на дело рук своих, приоткрыл дверь автомобиля, и что есть силы, толкнул труп. С таким же успехом можно было попытаться толкнуть стену госпиталя. Я придвинулся ближе и принялся раскачивать его мерзкое окровавленное тело. Вы когда-нибудь пробовали вытащить из машины мешок муки или сахара? Здоровяк оказался тяжелым. Черт подери – он оказался необыкновенно тяжелым.
С трудом я сумел вытолкать его из машины, и откинулся в кресле, восстанавливая дыхание. Немного отдохнув, я открыл дверь со своей стороны и осторожно, держась руками за сиденье, выбрался наружу. Я прополз вокруг машины и приблизился к телу. От него до края котлована было около двадцати метров. Сущий пустяк для нормального человека, и огромное расстояние для калеки, которому предстоит оттащить туда почти центнер мертвой плоти. Я ухватился одной рукой за ремень брюк здоровяка, и начал тащить его. За десять минут я окончательно выдохнулся, но так и не сумел сдвинуть тело, хотя бы на сантиметр. Я отталкивался локтями от сухой глинистой поверхности, но мои бедные мышцы оказались слабее, чем я рассчитывал. Я лег на землю, и заплакал. Вверху на небе, пушистые облака, проплывали неспешной вереницей образов. Вот белый ангел машет крыльями, ободряя меня, придавая сил. Давай, парень. Сделай то, что должен сделать. Доведи дело до конца.
Солнце словно сошло с ума. Запах раскаленной глины смешался с запахом смерти. Мухи кружились тучей, пытаясь отложить личинки в мертвую плоть бывшего любовника Анны.
Отдышавшись, я решил пойти другим путем. Я развернулся так, чтобы оказаться перпендикулярно, телу и принялся толкать его одной рукой, упираясь другой о землю…
Вначале я продвинулся совсем немного, затем приноровился и следующие полчаса катил остывающий труп. Любовь придавала мне сил. Каждый раз, когда становилось совсем невмоготу, я вспоминал Анну, наши прогулки. Белый ангел на небе одобрительно следил за моими стараниями, слегка помахивая белоснежными крыльями. Потерпи еще чуть-чуть, парень, а пока что толкай этот кусок ненавистной плоти, давай, еще немного, и еще, и еще…
Я столкнул труп в котлован карьера и лежал на земле, безумно улыбаясь. Ангел на небе улыбался вместе со мной. Чуть позже я забрался в Хонду и переставил рычаг переключения передач в нейтральное положение. Потом я дополз до своей машины. Я схватился за руль, и буквально втянул себя в салон. Потом потерял сознание…
Я очнулся, когда солнце начало опускаться за горизонт. Посмотрел на часы. Время безвозвратно уходило вместе с солнцем. Дальше медлить было нельзя. Я завел машину, и сдал немного назад. Это оказалось легче, чем толкать мертвеца. Я улыбнулся, вспоминая белого ангела, который помогал мне своим небесным присутствием. Затем осторожно двинулся вперед, пока не уперся в задний бампер Хонды. Я выжал рычаг газа, и его автомобиль отправился вслед за хозяином. Раздался грохот. Где-то на дне котлована смятое железо, встретилось с мертвой плотью.
А я смеялся! Я хохотал, потому что все шло именно так, как я задумал.
На заднем сиденье я достал флакон с жидкостью для очистки ковров, и несколько тряпок. Больше часа я отмывал салон машины, стараясь не пропустить ни одного пятна. Потом протер стекла, руль, сполоснул руки и лицо водой из фляги. После тяжких трудов моя одежда превратилась в грязные лохмотья. Я предвидел и это. На заднем же сиденье, в полиэтиленовом кульке нашлись новая майка и шорты. Старую одежду я с себя попросту сорвал. Мои ноги неподвижны, но спина пока еще сохраняет гибкость. После того, как я скинул здоровяка в карьер, для меня не было ничего невыполнимого. Как ни странно, надеть шорты оказалось даже труднее, чем ворочать тяжеленный труп своего врага. Но я справился и с этим. Пакет с тряпками и окровавленный кусок трубы, я забросил в карьер, - мне они уже были ни к чему.
Домой я вернулся, когда совсем стемнело. Риту я заранее предупредил, что проведу весь день в госпитале, сославшись на необходимость проведения специальных процедур, но все равно она недоверчиво хмурилась, вытаскивая коляску из багажника машины. Я заверил Риту, что чувствую себя просто отлично, и более того, скоро отпадет надобность в ежедневных поездках в больницу. Сиделка немного поворчала, и удалилась в свою комнату, оставив меня одного.
Я провалился в сон, и ко мне пришел ангел с огромными черными крыльями. Он плакал, и я видел его слезы – две черных дорожки, сбегающих по щекам…
В последующие дни я просто приезжал в госпиталь и не предпринимал никаких действий. Мои дела действительно пошли на поправку и боли в спине уже не так терзали мое несчастное тело. Но это уже не имело никакого значения – я выжидал, как выжидает паук. Я наблюдал за Анной. Легкая тень недоумения на ее лице, сменилась волнением и тревогой. Она словно не находила себе места. И я, черт подери, знал причину этой тревоги.
Ну как детка, ты чувствуешь приближение полночи? Разве любящее сердце не подсказывает тебе, что не все в порядке?
Подожди Анна, подожди еще немного, и ты узнаешь все. Я расскажу тебе, как здоровяк пытался защититься от смертельных ударов, как ржавая железка окрасилась кровью. Как я плакал от боли, когда пытался столкнуть ненавистное тело в карьер.
А хочешь, я расскажу тебе, как плачут ангелы? Как черные слезы красят небо оттенками боли? Детка, у меня есть, чем поделиться с тобой. С некоторых пор, мой жизненный опыт невероятно обогатился.
Ха, я мог бы рассказать тебе массу любопытных вещей. Но пока не пришло время, я буду сидеть в своем инвалидном кресле, и следить за тобой, чтобы поймать в свои сети. А вот тогда уже… тогда мы посмотрим, на что способен жалкий калека…
В этот раз я подъехал на стоянку госпиталя к концу рабочего дня. Лето заканчивалось, и осень протянула свои дождливые объятия. Мелкий дождик придал уходящему дню легкий оттенок грусти. Я ждал в машине, наблюдая, как дворники оставляют на лобовом стекле две дорожки. Я ждал Анну.
Она вышла из госпиталя в начале седьмого. Ее каблучки озабоченно постукивали об асфальт. Анна раскрыла зонт и поспешила к автобусной остановке, что находилась через дорогу от госпиталя. Несколько людей дожидались автобуса, но меня это почти не волновало.
Когда Анна поравнялась с моей машиной, я опустил стекло и нарушил очарование уходящего дня, хриплым от волнения голосом:
- Добрый вечер Анна…
Она вздрогнула и кивнула. Я не стал ждать дальше, и продолжил:
- Вы не могли бы мне помочь, дорогая?
Я постарался вложить в свой голос максимум доверительности, разбавив каплей непринужденности.
Ангел пожал плечами и подошел к машине. Ее глаза оказались на одном уровне с моими. Я слегка наклонил голову и изобразил деланное смущение:
- Видите ли, Анна, я уронил ключи на пол, и теперь не знаю, как быть…
Свои слова я подкрепил виноватой улыбкой (связка с ключами действительно упала на пол, но Анне совершенно ни к чему было знать, что запасная лежала в кармане моих брюк).
- Да… конечно… - Анна обошла машину и открыла дверь. Складывая зонтик, она потянула воздух ноздрями, словно услышав какой-то тревожный, смутно знакомый запах.
Чуть раньше я обильно смочил хлороформом (я всегда держу дома небольшое количество хлороформа, поскольку Рита использует его для того, чтобы натирать мою многострадальную спину - испытанное средство от ноющей мышечной боли) небольшую тряпицу. В последний момент, Анна все же почувствовала неладное – она одернула руку, уже потянувшуюся за ключами, но было поздно. Я схватил ее одной рукой, другой прижал к лицу пропитанную анестетиком ткань. Хлороформ делал свое дело, а я делал свое…
Анна пыталась сопротивляться, но вскоре затихла. Я почувствовал, некоторую слабость, - судя по сбившемуся дыханию, небольшое количество отравы попало мне в легкие. Мне захотелось засмеяться так, чтобы услышали стоящие на остановке люди. С трудом, удержав столь странный порыв, я наклонился, чтобы закрыть дверь машины (благо подобный опыт у меня уже был). Голова Анны лежала у меня на коленях. Ее руки безвольно свисали, как у сломанной куклы. Я вставил ключ, и попытался завести машину.
- Ну давай же, зараза, черт тебя раздери, заводись! – стартер тарахтел из последних сил, но проклятая машина не желала заводиться.
Я стиснул зубы и попробовал еще раз – безрезультатно. Со стороны это выглядело, наверно, смешно – наполовину парализованный калека, с одурманенной красавицей, возлежащей на сиденье рядом с ним, в поломанной машине, как раз, когда работники госпиталя, сдав вечернюю смену, направляются домой, проходя мимо стоянки. Эй приятель, а что за подружка рядом с тобой, и чем это ты с ней занимаешься, старый извращенец?
- Давай, крошка, не подведи меня сейчас…
Я молился и упрашивал непослушную машину, буквально чувствуя, как истончаются секунды, уходя за горизонт застывшими каплями воска. Я шептал проклятия, чувствуя, что еще немного, и паника погонит мой разум далеко прочь, туда, где нет дождя, и ласковое летнее солнышко радует своим теплом измученную душу усталого странника
- Ну же, детка, давай…
С седьмой или восьмой попытки двигатель завелся, недовольно ворча. Я осторожно, стараясь не привлекать лишнего внимания, выехал со стоянки. Вы уже наверно поняли, куда я повез своего ангела. В место моих летних грез. Где чистый воздух и море зелени, где разбитая дорожка ведет цели, где эхо многократно отражается в глубоком котловане заброшенного карьера.
Подъехав к месту назначения, я остановился почти на том же самом месте, что и в прошлый раз. В бардачке нашелся моток скотча. Я усадил Анну так, чтобы ей было удобно, после чего аккуратно примотал скотчем к сиденью. Теперь она не смогла бы пошевелить ни руками, ни ногами. Потом я приготовился ждать столько, сколько потребуется…
Я сидел и ждал тот момент, когда смогу рассказать ей все, о чем мечтал. О том, как я любил ее, о том, как жил каждым днем, проведенным вместе с ней. Как было мне больно, когда я увидел ее с тем громилой, недостойным даже дышать одним воздухом с ней.
Я хотел бы рассказать о бессонных ночах, когда я думал о том, как мне утолить жажду мести, затушить костер ненависти. Я расскажу о том, что с недавних пор, мне хочется сбросить ангелов с небес, втоптать в грязь их белоснежные крылья. И пусть их злые пронзительные голоса наполнят землю страданием. Вот так детка, и это тоже все для тебя…
Я бормотал под нос, пугаясь самого себя, пугаясь того, что должно было скоро произойти. Мне стало страшно, я сжал руками руль, понимая что, остался маленький шаг, перед падением в глубокую пропасть, из которой нет возврата.
Ждать пришлось недолго – чуть более получаса. Она тихонько застонала, и открыла глаза. Искорки боли и непонимания в глубокой синеве глаз…
- Что со мной, где я…
Тишина наполнила смыслом теплый вечер августа. Я не ответил, продолжая всматриваться в ее прекрасные черты, наслаждаясь совершенством линий. Анна попыталась освободиться, но скотч удержал ее.
- Что тебе нужно от меня? Отпусти меня немедленно…
Я погладил ее по голове:
- Всему свое время, Анна, не торопись… Но сначала…
Она забилась, напрасно пытаясь освободиться. Я прикрыл глаза, равнодушно наблюдая за ее бесплодными попытками.
- Хочешь, я расскажу тебе историю, прекрасная Анна?
Она обмякла, словно признавая свое поражение. Я усмехнулся и продолжил:
- Наглый, здоровый хлыщ ворвался ураганом в размеренную жизнь одного человека. Он забрал у него все – любимую девушку, надежду на счастье, покой и сон, он забрал все… И теперь он валяется куском смердящей плоти, на дне заброшенного карьера. Он получил все, что ему причиталось, любимая…
Я откинулся на спинку сиденья, наблюдая за Анной – она вздрогнула и повернулась ко мне своим божественным личиком.
- О боже, ты...
Две слезинки скатились по ее щекам алмазными капельками горя. Я смеялся, я смотрел на ее слезы, и мне было так хорошо, как никогда. Я видел, как плачет ангел, и мне было хорошо…
Она плакала, ее плечи судорожно поддергивались, я ощущал ее боль. И мне было все равно, потому что нельзя было простить бессонные ночи, и адский жар солнца, и рой мух, кружащихся над телом поверженного врага, и ангела в небе, который направлял мою руку, превратив простой отрезок водопроводной руки в разящую сталь. И я плакал вместе с ней, оттого, что нельзя было вернуть то наивное время, когда в полумраке коридора повстречались двое – ангел с небес, и парень из преисподней. И два сердца высекли искру, из которой родилось не пламя любви, нет – жаркий, всепоглощающий огонь ненависти. Простые градации боли в оттенках сине-зеленого, и черная линия, ведущая не туда, куда хотелось бы тебе, мой ангел, в недобрый час, опустившийся на землю, чтобы потерять все.
Она сглотнула слезы и спросила, заранее зная мой ответ:
- Что ты сделал с ним?
Я рассказал ей все. Как увидел их обоих в окне, как мои руки сжались в кулаки, как я плакал, задыхаясь от боли, когда толкал мертвое тело к краю обрыва, и небо плакало, горькими слезами, пытаясь помочь мне… Что, я еще мог рассказать ей?
Захлебываясь от жалости к самой себе, она спросила:
- Но… за что? За что ты так поступаешь с нами?
За что?! Ты не понимаешь, глупышка… Я ответил как можно ласковее:
- За боль и измену. За то, что ты предала нашу любовь…
Она закричала, выплевывая слова ненависти:
- О какой любви ты говоришь? Посмотри на себя – ты жалкое подобие человека… Посмотри на себя, урод! Ни одна, слышишь, ни одна женщина не согласится быть рядом с тобой… Ты пародия на человека, мерзкая тварь, ты даже не способен удовлетворить женщину, ты…
Анна кричала, позабыв про страх, и каждое ее слово было хуже укуса скорпиона. Эти слова жалили беспощадно, рвали душу…
Я закрылся ладонями, в напрасной попытке уберечься от разящих молний.
- Но наши прогулки, Анна, вспомни, как мы были счастливы…
Она дергалась, как сумасшедшая, пытаясь освободиться, чтобы вонзить свои когти прямо в мое сердце, вырвать его, бросить на пол, где лежала забытая связка ключей.
- Ты сумасшедший ублюдок, ничего этого не было. О чем ты говоришь? Какие прогулки – их не было. Я просто гуляла сама, и даже не замечала, что ты где-то сзади, крутишь колеса своего чертового кресла. Ты все придумал…
- Не говори так, не говори… Наша любовь…
Анна смеялась, несмотря на страх, несмотря не на что:
- О чем ты бормочешь… Не было любви, не было… И не будет никогда. Ни одна женщина не согласиться быть рядом с тобой. Ты калека… Жалкий урод…
Багровая пелена застелила мои глаза, и я сжал ее шею, чтобы помешать, не дать ей произносить эти проклятые, лживые слова. Я сжимал изо всех сил, и шептал:
- Нет, детка, нет. Не говори так, не надо… Пожалуйста не надо…
Я душил ее прекрасное тело, зная, что она ошибается, что все будет хорошо.
- Я люблю тебя Анна, ты будешь моей. Не надо боятся наших чувств…
Потом я плакал сидя рядом с прекрасным ангелом. Мертвым ангелом. В уголках синих глаз застыли слезы, огромные прозрачные капли ушедшей любви.
Я плакал, и знал, что с каждой каплей, упавшей с моих щек, небо становится ближе. Оно плакало вместе с нами, чтобы не предать то, что люди называют любовью.
Теперь я познал все, я любил ангела, и видел слезы ангела…
Черная линия, которая началась одним, не самым лучшим утром, у окна выходящего в сквер северного госпиталя, долго петляла, связывая людские судьбы, чтобы закончится здесь, у края глубокого котлована некогда заброшенного карьера.
В чем смысл жизни? Для кого-то главнее всего деньги и слава. Кто-то собирает мудрость по крупицам, кто-то ищет смысл в забвении…
Я понял, что для меня в этой жизни самым главным была Анна, наша любовь, наши чувства. И теперь, когда мы, наконец, рядом, жизнь приобрела особый смысл, окрасившись рубиновой зарей, отраженной в бриллиантах ее глаз.
Мы встретимся с ней, я знаю… Пускай не в раю – не думаю что попаду туда, в отличие от тебя (ангелам место в раю, не так ли детка, и мы оба знаем это), во всяком случае не сразу, но мы встретимся так или иначе, не сомневайся. И не будет больше проклятого кресла и слабости в моем теле, и мы встретимся на тенистой аллее у старого фонтана. И голуби будут ворковать нам про любовь, и мелкие крошки достанутся этим пернатым бестиям – свидетелям нашего счастья. Я верю в это так же, как верю, что короткие минуты счастья не разменять греховной страстью к неизвестному здоровяку, который решил, что сможет помешать небесам, соединить два любящих сердца.
Мы встретимся рано или поздно, прекрасная Анна. Я видел слезы ангела, и могу рассказать другим о том, как это прекрасно, но не буду делать этого. Мое время на исходе.
Я еще немного посижу за рулем своего автомобиля, думая о вечном, а потом просто поверну ключ зажигания, выжму рычаг газа, и короткий миг полета, завершится любовной агонией на дне карьера. Мы снова будем вместе, и никто не помешает нам.
Сейчас, только дождись меня, ангел. Все будет только так, как угодно небесам, тебе и мне.
Хей-хо, детка, я уже в пути…
Информация