Денису посвящается...

Автор: Kolbasa | Посмотров: 342 | Категория: Страшные рассказы

0
…женщина в ванне была мертва уже не первый день. Она вся покрылась пятнами, полиловела, раздутый газами живот выпирал из холодной, окаймленной льдинками воды, как остров плоти. Блестящие, большие, похожие на теннисные шарики глаза, вперились в…
Услышав подозрительный шум, я нахмурился и отложил книгу. Ночник в комнате освещал лишь небольшое пространство над кроватью, выхватывая угол стола, на котором в беспорядке были свалены фломастеры, карандаши, куски белого ватмана. Вся остальная часть комнаты была залита непроницаемым мраком, в котором чувствовалось какое-то шевеление. Так и есть, все мечты дочитать книгу накрылись…
- Ну чего ты тянешь? – заныли из темноты – Туши свет!
Вздохнув, я выключил свет, комната погрузилась в абсолютную тьму.
- Не, так не пойдет... – Вовка перелез через кровать Дениса и слегка приоткрыл штору. Свет, проходя через колышущуюся на ветру занавеску, заполнил комн…женщина в ванне была мертва уже не первый день. Она вся покрылась пятнами, полиловела, раздутый газами живот выпирал из холодной, окаймленной льдинками воды, как остров плоти. Блестящие, большие, похожие на теннисные шарики глаза, вперились в…
Услышав подозрительный шум, я нахмурился и отложил книгу. Ночник в комнате освещал лишь небольшое пространство над кроватью, выхватывая угол стола, на котором в беспорядке были свалены фломастеры, карандаши, куски белого ватмана. Вся остальная часть комнаты была залита непроницаемым мраком, в котором чувствовалось какое-то шевеление. Так и есть, все мечты дочитать книгу накрылись…ату лунной пылью, посеребрив детские силуэты, превратив их в статуи – словно огромный слиток олова растопили в адском пламени, и отлили четыре равнодушных истукана.
Вовка удовлетворенно хмыкнул, и полез обратно, не обращая внимания на недовольное кряхтение хозяина ложа. Я обвел глазами соседей по комнате - пора было начинать. Часы на тумбочке Славки, неохотно пробили полночь. Славка заерзал на кровати – ему не терпелось попотчевать товарищей очередной страшилкой.
- Ну давай, рассказывай, не томи - Денис присел на кровати, облокотившись спиной о подоконник и укутавшись в одеяло. Вовка последовал его примеру. Я решил не вставать, чувствуя, как зверски болят ноги, после дневного похода на гору, к монастырю.
- Ну короче, так - Славка почесал согнутым пальцем затылок - в пионерском лагере постелили линолеум, в одном из корпусов. В черную и красную клетку. Линолеум хороший, импортный. Вот только, почему-то дети, которые наступали на красные клетки, стали болеть. Дети пожаловались вожатому, а тот только засмеялся и ничего не ответил. Им ничего не оставалось, как ходить по черным клеткам, а клетки-то здоровые, метр на метр – неудобно страшно. Ну, тогда, решили они, короче, пойти к директору, чтобы он приказал содрать линолеум. А директор им и говорит – вы что, мол, идиоты? Этот линолеум таких денег стоит, что нам на новый и за год не собрать…
- Бред! – подвел итог Денис – И, конечно же, когда все дети заболели и умерли, линолеум отодрали от пола, и там где были красные клетки, обнаружили кровь.
- Да – уныло ответил Славка (перещеголять Дениса по знанию страшных историй пока не удавалось никому).
- Манда – в рифму сострил Денис - ладно, кто следующий?
Вовка (белобрысый шкет, с торчащими ушами – они со Славкой были из одного города, даже жили вроде бы в одном доме) неуверенно обвел глазами комнату.
- Э…, про синий фонарь знаете?
- Знаем - буднично произнес Денис, укутываясь потеплее.
- А про знамя в лагере? – ответом было презрительное молчание членов клуба любителей страшных историй.
Сжалившись над Вовкой, я слегка вылез из-под одеяла:
- Про зубы слышали?
Денис озадаченно нахмурил брови, лихорадочно вспоминая все известные ему истории, так или иначе связанные с прелестями стоматологии. Подумав немного, он благосклонно кивнул головой – давай, мол. Я посмотрел на слушателей и начал рассказ:
- Яркий свет лампы ослеплял, доводил до изнеможения, многократно отражаясь на стенах, покрытых грязно-желтоватым кафелем. На столе, покрытом старой, потрескавшейся клеенкой в овальной, эмалированной ванночке лежали блестящие, страшные медицинские инструменты, одним своим видом нагоняющие ужас. Лицо врача было полностью закрыто марлевой повязкой, открытыми оставались лишь глаза, которые без всякого выражения, рассматривали инструменты, примеряясь, выбирая наиболее страшные, наиболее блестящие. На запятнанной кровью алюминиевой мисочке лежали клочки ваты, сгустки чего-то темно-бурого, осколки темно-серой костной массы…
Врач раздумывая, провел рукой над ванночкой, затем, словно решившись, взял в руки шприц. На этот раз удача повернулась ко мне лицом. Наркоз-вещь сама по себе неприятная, но необходимая, правда все зависит только от толщины иглы. К сожалению, самые тонкие иглы как всегда ушли на второй этаж - в частные кабинеты. Боль была адская, пульсирующая, пронизывающая до самых косточек. Врач покачал иглой, серые глаза проницательно наблюдали за реакцией, его палец уверенно нажал на поршень, выдавливая новокаин.
Отложив шприц, врач сразу же, не дав подействовать наркозу, выбрал самые большие в наборе щипцы. Местами никель облез, обнажая ржавую поверхность металла. Зрачки врача расширились в предвкушении процесса, сильная рука поднесла щипцы к очагу боли, пронизывающему все тело. На этот раз ему не повезло - щипцы не соскочили, врач разочарованно посмотрел на щипцы, не ожидая такого коварства, и принялся рывками, то отпуская, то дергая, что есть силы тащить на себя, пока не началось действие обезболивающего. С хрустом кость подалась, рука врача поднялась вверх, затем влево и вниз - к мисочке. С неохотой врач разжал щипцы, и в миску упал целый и невредимый зуб. Губы врача зашевелились под маской, скрывающей их.
- Не тот зуб…- скорее почувствовал, чем услышал я. Глаза врача с пониманием посмотрели в мисочку, и рука со щипцами снова протянулась ко мне…..
(По мере моего рассказа, лицо Дениса приобретало все более недоверчивое выражение…)
Я закончил рассказывать - возникла неловкая пауза.
- Однако - с сомнением протянул Денис – «губы врача зашевелились под маской, скрывающей их» - с издевкой процитировал он - При таком раскладе это не губы были вовсе. А вы думаете он повязку надел для гигиены? И не губы шевелились, а окровавленные обрубки плоти, а вместо зубов у него изо рта торчали щупальца.
Денис выдержал эффектную паузу, обвел глазами притихшую аудиторию, и тихо произнес - а зубы он отдал теткам, которые продавали пироги на вокзале, и потом весь город отравился, и все жители превратились в зомби.
- А почему именно теткам? – растерявшись, спросил я.
- Почему? - переспросил Денис - а потому, что тетки тоже были пришельцами. Как и врач. Короче, - очередной бред! Пойду, побоюсь – Денис приподнялся с кровати и демонстративно зевнул.
- А по мне, так нормально – заступился Славка, забывший про недавний позор.
- Я кстати историю вспомнил – про черное ведро и нового жильца – вставил, молчащий вот уже минут пять, Вовка.
Денис равнодушно махнул рукой (наверняка жеваное - пережеванное старье, вроде черного пианино или бабушкиных зеркал)
- Давай, рожай уже про свое ведро…
- В общем, жила семья в трехкомнатной квартире. Жили бедно, и поэтому решили сдавать комнату жильцам. Развесили объявления и стали ждать. И вот через три дня в двери позвонили. Пришел мужик по объявлению, мол, говорит, хочу у вас квартиру снять, а из вещей у него, только черное пластмассовое ведро. Ну, пустили его жить. День живет, два, три… А в семье было четыре человека – отец, мать, и сын с дочкой. И они заметили, что жилец почти целый день дома сидел – из квартиры не ногой, только вечером, куда то уходил. И вот сидит он дома, а через дверь, слышно, как что-то у него там капает. Целый день капает. А потом, через неделю, пропала мама. Родители искали, в милицию обращались, так и не нашли. Потом сын пропал… А еще через неделю – отец.
И вот осталась девочка одна. Ходит по комнате и слышит, что у жильца капает. А его самого, в этот раз не было – ушел в милицию, показания давать, как свидетель. Вот девочке стало интересно, что там у него. Она тихонько дверь открыла, слышит, что капает в шкафу. Открывает дверь, а там, на полке голова отца. А с нее кровь капает прямо в черное, пластмассовое ведро. А ведро почти уже полное. Девочка испугалась, хотела убежать, а сзади вдруг кто-то ей руку на плечо положил – это жилец вернулся, и говорит – если бы ты в комнату не заходила, я б сегодня просто ушел бы и все, а ты все испортила, так что извини – и задушил девочку. А потом отрезал ей голову, потому что в старой голове, уже кровь заканчивалась…
Наступила гнетущая тишина.
- Ну не знаю, - неуверенно произнес Славка, - вроде бы ничего.
- Что ничего? – взорвался Денис – Одни вопросы! Почему кровь капала с головы? Насколько я знаю, через некоторое время она сворачивается, да и сколько там ее в голове - на весь день не хватит! И вообще, куда же он тогда туловища девал, ел что ли? И почему милиция не заглянула к нему в комнату? И как девочка осталась одна в квартире, почему ее никто не забрал, ну там к бабушке или в детдом, на худой конец? Почему жилец собирался уйти, не задушив девочку? И на кой хрен ему вообще эта кровь в ведре? Колбасу делать, кровяную?
Разбитый в пух и прах Вовка, обиженно засопел.
- Ну ладно, издеваться – сам то, что расскажешь? – возмутилась общественность в лице Славки.
Наступил момент, который все ждали с нетерпением. Денис (по совместительству председатель клуба полуночников - любителей страшных историй) старательно прочистил горло, чтобы подготовиться к выступлению, и торжественно произнес:
- История называется «Бал Доктора Бо»…
Рассказывая, Денис увлекся, и полностью овладел вниманием слушателей. Вовка, открыл рот, и не спускал округлившихся глаз с рассказчика. Славка испуганно замер, прислушиваясь к интонациям в голосе Дениса. Что и говорить – рассказчиком Денис был отменным – его речь текла плавно и неторопливо, он плел паутину рассказа, словно паук, поджидающий мгновение, когда пойманная жертва будет схвачена, приготовлена, и съедена. Я внимательно смотрел на Дениса, отмечая, что сюжетная линия захватила его – словно он сам имел какое-то отношение к этой истории. Кошмары и ужасная реальность соединились воедино в его рассказе. Он вырвал слушателей из пространства и перенес в свой придуманный мир. Мир, где царит абсолютное зло, равнодушно уничтожающее все сущее, высасывающее жизненные соки, плотоядно хихикающее своим утробным голосом. Мир – один из многих, для которых нет спасения. Мир в котором живет холодное божество, по имени Бо. Мир полуночи…

…так уж повелось, что, засыпая, каждый ребенок просит рассказать, какую нибудь историю, чтобы провалиться во временную трясину небытия вместе со сказочными героями детских произведений. Вздохнув, мама открыла красивую, большую книгу с яркими, цветными картинками.
- Добрый доктор Айболит – он под деревом сидит… - устало забормотала она, мечтая о том, что ребенок, наконец, заснет, и можно будет спуститься вниз, выпить на ночь таблетку снотворного. В мойке ожидала гора грязной посуды, в ванной полная корзина белья, а в спальне мягкая, уютная кровать. Пожалуй, посуда и белье подождут до завтра, - скорее бы дочка уснула, чтобы можно лечь в постель и немного поспать. Странно, стихотворение про доброго доктора она в последний раз читала в далеком детстве. Читая текст известного сказочного стихотворения, мама поймала себя на мысли, что абсолютно не вникает в смысл произносимого. Губы и язык, словно обрели независимость и что-то бормотали под нос, не обращая внимания на мысли, которые, словно летучие мыши проносились у нее в голове. Самой яркой и четкой мыслью была одна – как можно быстрее забраться под теплое одеяло. Каждый вечер повторялся этот утомительный ритуал – чтение сказок, и каждый вечер мама механически читала сказки, представляя, как упадет в кровать и заснет. Просто закроет глаза, чтобы хоть не намного забыть про свои проблемы и заботы, про посуду и грязное белье, про то, чем кормить и во что одевать ребенка, про то, как уходят годы, и какая, все-таки дерьмовая штука эта жизнь.
- И лишь одно слово твердит…- посмотрев на спящую дочь, мама отложила книгу в сторону и тихо встала, чтобы не растревожить чуткий, детский сон. Аккуратно прикрыв дверь в детскую, она, пошатываясь, спустилась по широкой деревянной лестнице вниз, на кухню. Открыла дверцу шкафа, достала снотворное, запила таблетку кипяченой водой из стакана, после чего, окинув равнодушным взглядом кухню, пошла спать…
Полумрак, темный коридор, и свет. Свет она увидела издалека. И этот свет ей определенно не понравился. Подойдя ближе, она увидела, что свет струится из-за открытых дверей, перетекая белым призраком к ее ногам, словно приглашая войти. Над дверью кто-то повесил большой плоский стеклянный колпак с надписью «Операционная». Заглянув в операционную, она поняла, что источником света была огромная, круглая медицинская лампа над операционным столом, аккуратно застеленным белой простыней. На стоящем рядом стеклянном столике, кто-то заботливо разложил блестящие инструменты, подготовил изогнутые ванночки, принес вату и бинты. Все было готово к операции, - не было пока только неведомого хирурга. Она подошла к операционному столу и одернула простынь. Повертев в руках, она бросила ее на пол. Это было негигиенично, белый комок простыни укоризненно выделялся на грязном линолеуме пола, с разводами от недавней протирки половой тряпкой. Пожав плечами, она привычно залезла на стол, и сразу услышала мягкие, крадущиеся шаги. Свет лампы ослепил ее, моргая, она все же сумела рассмотреть вошедшего. Невысокого роста, сутулый, в белом, застиранном халате, с бурыми пятнами, давно высохшей крови. Над рыжеватой, фельдшерской бородой, нос с горбинкой и усталые, добрые глаза. Пенсне, стетоскоп и скальпель в левой руке. Ржавый, но, тем не менее, очень острый. Подслеповато прищурившись, Айболит кошачьей походкой подошел к операционному столу. Подмигнув ей, он крепко сжал скальпель и занес руку…
- Мама! Мамочкаааа! Ох мама, где же ты? – истошный детский крик разорвал ночную тишину и выдернул ее из зыбкой трясины кошмара. Вскочив, как лопнувшая пружина, она помчалась в детскую, по пути окончательно приходя в себя.
Дочь подмяла под себя простыни, и теперь подвывала, уставившись куда то в сторону. Она рывком откинула простынь (как во сне), и ощупала ребенка. Вроде бы все было в порядке. Она села рядом с дочуркой, и обняв, зашептала ребенку на ушко те единственные слова, которые мамы шепчут своим детям, утешая и успокаивая их.
- Доченька, все хорошо. Все уже прошло. Расскажи маме, что случилось. Тебе приснился плохой сон?
Немного успокоившись, дочка прижалась к ее груди и заплакала.
- Мамочка, я боюсь! Он опять придет за мной!
- Кто придет, маленькая мой? – мама расслабилась, и нежно погладила ее по волосам (похоже, обычный детский кошмар, ничего страшного)…
- Доктор Бо-болит!
Мама вздрогнула, и с ужасом посмотрела на дочку:
- Не бойся, это просто дурной сон, ложись, закрывай глазки и засыпай – она продолжала успокаивать ребенка, чувствуя, как на задворках разума рождается какое-то смутное, нехорошее предчувствие.
- Он сказал, что заберет меня с собой. На о-пер-цию.
- На операцию – машинально поправила она, и, спохватившись, почувствовала, как напряглось детское тельце. Рука ее замерла – она поняла, что совершила оплошность, за которую придется долго расплачиваться.
Откуда-то из далеких глубин, из дальних закоулков сознания, запрятанных под слоем мертвой воды, словно зыбучая грязь под обманчивой зеленью болота, пришло забытое имя – Доктор Бо. Когда-то давно, в другой жизни бабушка читала маленькой девочке детскую сказку про доктора Айболита, который лечил зверей, ставил им градусники, летел на огромных птицах в далекую Африку, чтобы спасти умирающих бегемотиков.
Вот только почему-то добрый доктор никогда ей не нравился. Когда она пыталась представить сказочного врача, сидевшего под деревом с градусником и стетоскопом в руках, ее фантазия рисовала невысокого мужчину, в окровавленном халате со скальпелем в руках, в глазах которого была холодная доброта. Доброта, которая дорого могла бы стоить тому, кто попадется у него на пути. Потом, однажды ей приснилась больница, в которой страшный доктор готовился к операции (густая кровь, выступающая под неровными движениями острого скальпеля, истошный крик истязаемых…) Снилась она ей и позже. Доктор Айболит - доктор Бо, так она его называла, приходил к ней во сне, обещая когда-нибудь, может быть даже завтра, заняться ее лечением (я отрежу твои маленькие пальчики, отрежу ушки и губки, выколю твои глазки – шептал доктор, добродушно покачивая головой). Позже, когда девочка подросла, Бо престал навещать ее, (а может быть она стала слишком взрослой, чтобы верить в тот мир, в котором жил Бо), но где-то, в подсознании, в обрывках давно забытого детства, осталась уверенность, что, однажды, откроется дверь, и не спеша, войдет усталый доктор, и достанет свой ржавый скальпель. И скажет - Привет детка, я пришел тебе помочь. Доктор, который вылечит ее душу и сердце.
Похоже, эта уверенность ее не обманула. Забытое, изъеденное молью, пропахшее нафталином прошлое, наконец, догнало настоящее в бесконечной гонке жизни. Доктор Бо вернулся. Фрагменты китайской головоломки сложились в картину, написанную в багровых оттенках. Аплодисменты - ваш выход доктор! Серое и желтое, черное и красное...
Старый развратник вернулся, чтобы пощекотать ей нервы скальпелем.
(А вот и я, ребята…)
Мама обхватила дочь обеими руками, слепым материнским инстинктом, пытаясь защитить от того, что не имело места в реальном мире, но целиком властвовало в ее снах, в ее мыслях, властвовало в своем размытом мире, в мире полуночи…
Покачивая, убаюкивая ребенка, она думала о тех годах, которые прошли между последней встречей с Бо, и сегодняшним кошмаром. Пустая и абсолютно бесполезная прослойка между двумя снами. Затаившиеся годы расслабленного ожидания момента истины. Засыпая, она думала только об одном – почему? Этот вопрос беспокоил ее все больше. И это было последней мыслью, которая постепенно растворилась в сладкой полудреме небытия, в сумраке наступающего кошмара…
Серое и желтое…
Длинный, узкий коридор, заполненный неровным, желтоватым цветом. На полу линолеум в серую и желтую клетку. На линолеуме две неровных затертых полосы, две линии жизни, ведущих в никуда – километры, пройденные колесами инвалидного кресла. Двери со стеклами, неряшливо замазанными белой краской. Плакат на стене крупными буквами – «Мойте руки перед едой», и ниже мелким шрифтом, что-то про инфекционные заболевания. Резкий запах фурацилина и хлорки. На потолке уродливые стеклянные шары на проводах, заменяющие люстры. Некоторые из них светили – тускло, сквозь вековую пыль. Она шла вперед не останавливаясь (она шла на… бал) И еще она чувствовала, какую-то тревогу. Что-то было не так.
(Любимая, подожди меня, я уже догоняю…)
Сзади было что-то… нехорошее. И это что-то догоняло ее, не спеша, словно зная, что рано или поздно догонит, ну а там детка, извини! Она шла по коридору, запахнув ночную пижаму, шлепая домашними тапочками, рассеянно изучая таблички, прикрепленные на дверях, не обращая внимания на то, что двухзначные цифры на жестяных номерках под табличками, давно уже сменились трехзначными. Некоторые двери были открыты, за ними в темноте, в стеклянных шкафах, тревожно поблескивали никелированные инструменты и пузатые бутылочки с лекарствами. Она шла мимо, не обращая внимания на то, что скрывала темнота в этих открытых кабинетах. Ей было плохо, ей нужен был доктор, который бы помог. Она шла вперед без остановки. Серые квадраты линолеума, чередуясь грязно-желтыми, важно проплывали у нее под ногами. Невысохшие разводы на полу – кто-то недавно провел неряшливую, влажную уборку – неаккуратно, небрежно поелозил потрескавшийся линолеум, старой видавшей виды шваброй с наброшенной грязной тряпкой. Гигиена – старое, казенное слово из детства. Не чистота, не стерильность – нет, именно гигиена. Она часто вспоминала про гигиену. Отец строго наказывал маленькую девочку за грязь. Он всегда, почти каждый день проверял, чтобы у нее были чистые руки, волосы, и не пахло под мышками и там…
- Ко всем маленьким грязнулям приходит Бо! – поучал отец, его взгляд становился отрешенным, а руки тянулись к ремню. Теперь она выросла, и детские привычки остались в прошлом – там в серо-желтом детстве. Там же упокоилась гигиена, и тяжелая пряжка отцовского ремня, вместе с отцом (несчастный случай - каждый раз говорила бабушка, когда заходил разговор про родителей).
Она шла уже довольно долго (а гости ждут девочка…), ноги стали уставать. Следы на линолеуме становились все четче и глубже. Далеко впереди, она увидела какой-то предмет. По мере того, как она подходила все ближе и ближе, контуры предмета становились все четче, а свет ярче. Подойдя ближе, она остановилась как вкопанная – полосы на линолеуме, оборвались инвалидным креслом. Старым, на двух огромных колесах. Не обычное, современное – с удобными подушками и регулировкой высоты и положения спинки, нет – допотопное, громадное, с потемневшей от времени обивкой из дерматина, с потускневшими стальными спицами, оно, казалось все эти годы ждало ее, чтобы усадить ее в свое чрево, всосать ее плоть, и целую вечность возить обтянутый пожелтевшей кожей скелет по унылым коридорам больницы.
- Ну подойди же – словно умоляло кресло – присядь, тебе будет очень удобно, я обещаю…
На подлокотниках и подножках она заметила узкие кожаные ремешки (очень удобно крошка…) для рук и ног. С опаской она сделала шаг вперед. Кресло продолжало стоять, где стояло. Стальные спицы равнодушно поблескивали в свете горящих лампочек. Она оглянулась назад. Там откуда она пришла все так же тускло горели стеклянные шары на потолке, так же сгущалась тьма, еле разбавленная их светом. Свет, тьма, и кое-что еще. Повизгивающее, похрюкивавшее от нетерпения, ковыляющее, спешащее догнать, чтобы (вылечить тебя…) разорвать ее плоть и всласть покопаться в теплых, пока еще живых внутренностях, безжалостно разбрасывая их в стороны. Она вздрогнула, и сделала еще один шаг. Почему-то стоящее впереди кресло, пугало не меньше, чем существо, что возможно гналось за ней. Пять или шесть шагов отделяли от кресла. Ширина коридора позволяла спокойно пройти ей, если бы кресло стояло у стены - но кто-то (а может быть и что-то, тут все может быть, родная…) оставил чертово кресло прямо посередине коридора. Она могла бы пройти, но пришлось бы протискиваться между креслом и стеной. По правде говоря этого ей сейчас хотелось меньше всего, но и стоять истуканом, раздумывая над последствиями она не могла. Время играло против нее, из тьмы коридора раздавался еле слышный шум, чье-то движение, ближе, уже совсем рядом. Она повернула голову - спинка кресла, казалось, смотрела на нее, злобно ухмыляясь. Выдохнув она решительно направилась к креслу.
- Врешь тварь, ничего ты мне не сделаешь! – места оказалось даже больше, чем она думала. Прижимаясь спиной к стене, она обошла кресло, и пошла дальше. Скрип раздался, когда она сделала всего несколько шагов. Тихий, вкрадчивый. Остановившись, она почувствовала, как тело бросило в жар. Тишина – наверно послышалось, убеждала она себя. Сосчитав до десяти, и немного придя в себя она осторожно, на цыпочках, начала красться вдоль коридора, подальше от кресла. Сзади опять скрипнуло, уже громче.
- Не оглядывайся, не смей оглядываться – скомандовала она себе, и медленно, против воли повернула голову назад. Кресло стояло неподвижно на своем месте. Или может быть немного ближе к ней. Немного, совсем чуть-чуть. Возможно ей показалось, но спицы колес отбрасывали свет немного не так. Собрав остатки мужества она отвернулась и попыталась уйти подальше от кресла – но не смогла сделать и шагу. Сил оставалось ровно столько, чтобы в очередной раз посмотреть назад, на кресло.
- Ну давай же, не бойся – она буквально слышала, как шепчет кресло – иди, не оглядывайся. Я все равно догоню тебя. Ох и славно же я тебя покатаю! Мы будем кататься долго, очень долго, всю вечность, а может быть и дольше.
Отвернувшись, она сделала шаг. Этот шаг дался ей с огромным трудом, следующий – чуть легче.
- Еще один, еще… – пришептывала она, делая очередной шаг (какие же маленькие шаги!)
Сзади скрипнуло. На этот раз отчетливо, вызывающе. Не обращая внимания на скрип, (заставив себя не обращать внимание!) она продолжала идти вперед. Скрип перешел в легкий шелест. Что-то катилось сзади, шурша резиновым протектором по старому линолеуму пола. Катилось все быстрей, догоняя ее. Она представила, как подножки кресла (острые словно лезвия кухонных ножей) врежутся в ее икры, сбивая с ног, и тяжелые колеса проедут по ее телу, вминая плоть в грязный линолеум. А потом проедут еще раз, и еще…
Обливаясь холодным потом она шла вперед, все быстрее и быстрее. Шелест не отставал, к нему добавилось ее тяжелое, хриплое дыхание, и небольшой ветерок дующий в спину. Кресло догоняет – с ужасом поняла она, переходя на бег. Задыхаясь, из последних сил, она бежала по коридору. Серые и желтые квадраты на полу все быстрее и быстрее сменялись у нее под ногами. Что-то легко коснулось ног, и ее разум погрузился в черную бездну паники. Запутавшись в пижаме она рухнула на пол, обречено ожидая, что кресло проедет по ее туловищу, ломая руки и ноги, выдавливая внутренности…
И ничего не произошло.
Пролежав минуту на холодном полу, она приподнялась на руках, и не веря в то, что еще жива, оглянулась – кресло осталось далеко позади, там, где она его оставила.
(Я не умею ездить – я самое обычное инвалидное кресло. Вот если бы ты села в меня, тогда мы что нибудь придумали бы, наверняка придумали…)
Она истерически засмеялась, чувствуя, что не может остановиться. Смех перешел в кашель. С трудом она поднялась и устало облокотилась об стену.
Давно кто-то неаккуратно прилепил на стену небольшой цветной плакат. Краски на плакате выцвели, но текст сохранился. Ведя пальцем по неровным строчкам, она прочитала:
Кое-как похоронят тебя
И закончишь свой век одинокой
Никого, никогда не любя…
(этот стих для тебя детка…)
Автор строк был явно сумасшедшим – решила она, и повела взглядом вдоль стены. Чуть дальше висел еще один плакат:
Стойте, опомнитесь
Страсти умерьте
Жизнь – это сон
И дыхание смерти…
Чуть ниже чья-то рука дописала неровным почерком:
- Бо найдет тебя… Бо поможет тебе… Бо вылечит тебя…
(сукин сын, настырный сукин сын…)
Нужно было спешить, оставаться здесь, она это чувствовала, было опасно (у тебя есть время детка, пока часы не пробьют окончание бала, и тогда…) Она устремилась вперед, стараясь не обращать внимания ни на грязные стены, ни на странные плакаты. Стоп!
Остановившись перед открытыми дверьми, она на минуту задумалась. Кажется она догадывалась кто преследует ее – неутомимый проказник и шалун доктор Бо, со своим верным помощником доктором скальпелем. Она совершенно не представляла себе, что будет, когда он настигнет ее (а он настигнет, не сомневайся, просто пока он играет с тобой в кошки-мышки, в «Догони меня кресло»), но, черт раздери этого докторишку, она не собиралась стоять истуканом, и безучастно наблюдать, как ее кожа, под ударами скальпеля, будет облазить с тела, словно апельсиновая кожура.
(ты умрешь на больничной подушке…)
Она осторожно вошла в кабинет, нашарила выключатель. Зажегся свет – такой же тусклый и невыразительный, как и во всей больнице. В кабинете, у самой стенки, рядами стояли медицинские шкафы со стеклянными дверцами, она подошла к ближайшему. Верхняя полка – пусто, средняя ощерилась страшной улыбкой – кто-то аккуратно разложил на стекле полный набор человеческих зубов. Передние зубы, резцы, коренные стояли блестя эмалью, рядышком, как солдаты, корнями вверх. Она вздрогнула, и опустила взгляд на нижнюю полку – полный набор всевозможных щипцов и клещей – страшные, блестящие инструменты. В следующем шкафу стояли бутылочки с ядами – она догадалась по черепам, и скрещенным костям на этикетках. В последнем, дальнем шкафу полки были завалены бинтами и ватой. Она обвела комнату взглядом. У противоположной стены стоял стол, накрытый прямоугольным куском толстого стекла. Она подошла ближе. На столе было то, что ей нужно. Нож – огромный, кухонный тесак, с пластмассовой черной ручкой. Рядом с ножом, в лужице запекшейся крови, лежало ухо – обыкновенное, человеческое ухо. Преодолев наступающую рвоту, она осторожно, стараясь не запачкаться взяла нож.
(ты умрешь…)
Второе ухо, она обнаружила опрометчиво заглянув под стол. Оно лежало там, вместе с головой, которая смотрела невидящим взглядом из окровавленных глазниц. Лохмотья сосудов и остатки гортани, торчали из шеи, словно пучок проводов. Зубов у головы не было. Губ впрочем тоже. Она осторожно вышла из кабинета, выключила свет, вышла в коридор, присела на корточки, прислонившись спиной к стене, крепко сжимая нож в руках. Перевела дыхание, посмотрела на желтоватый кафель стены и зашлась в беспощадных приступах рвоты. После этого ей стало немного легче…

Денис вошел в раж, и уже не обращал внимания ни на что. Я обвел глазами комнату. Вовка слушал, забыв обо всем. Славка внимательно смотрел на Дениса, но чувствовалось, что он с трудом борется со сном. Лунный свет все так же завешивал пространство, растворяя реальность, заполняя его серебряной пылью. Я осторожно, стараясь не шуметь, приподнялся, и сел на кровать, подтянув колени к подбородку. Нащупав рукой тумбочку, приоткрыл дверцу. Сверток был на месте. Слегка наклонившись я вытащил его из тумбочки и положил перед собой, на одеяло. Денис неодобрительно скосил глаза, но рассказывать не перестал. Славка исподтишка погрозил кулаком. Я послушно застыл, продолжая слушать страшный рассказ Дениса…

Окончательно придя в себя, она поднялась, обвела коридор мутным взглядом – пора было идти (пока не пробили часы…). Пошатываясь она продолжила свой путь. Можно было подождать доктора здесь, но если честно, эту встречу она собиралась откладывать как можно дольше. Она упорно продвигалась вперед, еле волоча уставшие ноги.
То ли ей показалось, то ли действительно, коридор стал шире. Плакаты, висевшие на стене уже не болтались лохмотьями, а блестели глянцем, деловито призывая мыть руки перед (операцией…) едой, мыть овощи и делать утреннюю зарядку. Стали попадаться оббитые потертой кожей скамейки – такие обычно стоят в больницах, для больных ожидающих приема. На одной из этих скамеек и сидела ее мать.
- Мама! – тяжело выдохнула она…
Нож выпал из руки. Она не заметила пропажу и словно лунатик приблизилась к скамье.
Простенькое серое платьице. Седые волосы, глубокие морщины – такие до боли знакомые, родные.
- Мама…
Мать подняла голову и посмотрела сквозь нее, в сумрак коридора.
- Тебе нужно спешить – равнодушно сказала она.
- Я знаю, доктор Бо…
- Нет, не доктор – перебила мать – присядь…
Ноги ее подкосились. Она осторожно села рядом с матерью.
- Ты умерла – прошептала она…
Мать повернула голову.
- Ты тоже умрешь, если не вспомнишь кое-что…
Она напряглась, чувствуя разгадку этого кошмара.
- Вспомни, это важно – что-то связанное с твоим отцом, связанное со мной.
- Но доктор…
- Его нет! – закричала мать – Доктор - это ночной кошмар, сказка прочитанная на ночь, тень в твоем подсознании.
(ага, скажи это Бо, скажи это тому, что крадется вслед за ней по бесконечным коридорам, мерзко хихикая, тяжело шаркая ногами)
- Его нет – повторила мать уже более спокойно – есть я и твой отец. Ты вспомнишь - я уверена. Кстати тебя пригласили на бал. А теперь иди…
- Но мама…
- Иди – мать растянула мышцы лица в улыбке, больше напоминающей оскал – иди.
Она послушно встала со скамьи и сделала несколько неуверенных шагов.
- Вспомни – донесся сзади тихий шепот.
Она застыла – голову словно пронзила молния. Словно пузырьки воздуха из глубины памяти всплыли какие-то фрагменты воспоминаний, давно и как ей казалось надежно, похороненные с годами…

…пар заполнил ванную – отец собрался купаться, он всегда любил погорячее. Отец нагнулся, попробовал воду, одобрительно крякнул.
- Дочка иди сюда – требовательно позвал он.
Она пришла на зов, сжимая в руках любимого плюшевого медвежонка, в глубине души догадываясь, зачем он ее позвал. Отец посмотрел на нее, и она сжалась, чувствуя, как его взгляд застывает, становится отрешенным, отсутствующим. Словно какая-то завеса застилала его изнутри, отгораживая, выпуская наружу, чудовище, живущее в нем, существующее где-то на самом дне.
- Скажи, ты была хорошей девочкой? – строго спросил отец.
- Да – прошептала она.
- Да, папочка – сквозь зубы процедил отец.
- Да, папочка – послушно повторила она, чувствуя как в уголках глаз, появляются слезы. По своему опыту она знала, что ни в коем случае нельзя было плакать – это раздражало отца, он злился. Когда отец злился - это было очень плохо…
- Покажи руки – потребовал отец.
Она протянула руки, отец придирчиво осмотрел каждую. Посмотрел на шею, понюхал под мышками. От отца сильно пахло спиртным, она знала – на кухне сейчас должны лежать несколько пустых пивных бутылок. Плохой признак…
- Грязнуля – отец наотмашь ударил ее по лицу, огромная пятерня оставила красный отпечаток на лице.
Она заплакала, прижимая мишку к груди.
- Ты папина девочка? – немного смягчившись спросил отец, и расстегнул ремень.
- Да – по щекам текли два тонких ручейка.
Она уже знала, что должно было произойти. Ей было десять лет, когда отец впервые наказал ее. Было очень больно и стыдно. Она проплакала весь день, прячась от людей, в своем укромном местечке. Отец наказывал ее и позже…
Мама ничего не знала об этом – она скорее бы умерла, чем рассказала ей обо всем матери.
Отец не спеша разделся и сел в ванну.
- Иди к папочке, папочка помоет тебя – ласково произнес отец, и положил руки на края ванны…

- Вспомни – также тихо повторило эхо…
Она оглянулась – никого. Пустые скамейки и тьма коридора. Она пошла вперед. Тьма позади, там, откуда она пришла, и тьма впереди, там, куда она идет.
Нож! Она забыла нож.
(…похоронят тебя…)
- Черт! – на глазах выступили слезы – ей ох как не хотелось возвращаться. Особенно теперь, когда страшный шепот из глубины коридора становился все более громким, отчетливым. Что-то догоняло ее с каждой минутой. Что-то серое и желтое…
(часы пробьют – и маски долой…)
Шаг, еще шаг, быстрее, беги… – добежав до скамьи она подняла нож. Теперь обратно, бегом, задыхаясь, в напрасной попытке догнать, компенсировать упущенное время – лишние минуты жизни, несколько дополнительных мгновений бытия.
Двери, плакаты, квадраты линолеума, скамьи… Тяжелое дыхание, спадающие тапочки, непослушная пижама, норовящая запутаться в ногах…
Далеко впереди, она увидела, что коридор заканчивается огромной, двухстворчатой дверью. Надежда вспыхнула в ней с новой силой. Сжимая нож, как талисман, она, из последних сил, побежала к дверям. Коридор, казалось, растянулся в бесконечность. Она бежала, но огромная дверь, оставалась все так же далекой и недоступной. Серое и желтое, черное и красное (маски долой, и над всем воцарится красная...), беги крошка, беги…
Прошла вечность, прежде чем она дотронулась до дверей, ощутила гладкую поверхность дерева, покрашенного белой краской. Она закрыла глаза и представила, что толкает дверь рукой – заперто! Ее воображаемый двойник воет, катаясь по полу, а из тьмы коридора, появляется доктор. Лампы на потолке тухнут, по мере его приближения, и коридор погружается в мрак, в котором лишь никелем поблескивает скальпель (жизнь – это сон…).
Она толкнула дверь, заранее ожидая, что та не поддастся. Дверь нехотя, со скрипом открылась. В лицо ударил теплый влажный воздух, похоронная музыка (и дыхание смерти)…
Черное и красное…
Огромные резные перила, высокие ступени лестницы, широкий ковер. Все это великолепие опускалось вниз, в огромный бальный зал, с широкими арками, и огромными, украшенными старинной резьбой, напольными часами (и посмотри внимательно, крошка, кто стоит около часов…) Пол – огромные черные и красные плиты из камня. На другой стороне зала она увидела выход – тяжелые, дубовые двери, подобные тем, которые она только что открыла.
Бальный зал, наполненный – она даже не могла подобрать нужного слова, не людьми, нет – карикатурами на людей. Исковерканные, обезображенные, с лицами (вернее тем, что от них оставалось) искаженными гримасами боли и страдания манекены. Они безучастно покачивались в такт музыке, безуспешно пытаясь создать иллюзию танца. Бал доктора Бо. Приглашенные гости, оркестр на галерке, терзающий смертной мукой свои неземные инструменты, главный гость (это будешь ты, милая…), - не хватало пока только распорядителя бала – самого доктора.
Осторожно закрыв за собой двери, она остановилась перед лестницей. Что-то подсказывало ей, что этот ужас должен закончиться скоро, прямо здесь. Словно принцесса она спустилась по лестнице. И попала в ад...
Сосуды и нервы, висящие из кровоточащих обрубков рук, сочащиеся сукровицей и гноем пустые глазницы, внутренности выпадающие из распоротых и неаккуратно заштопанных животов, черепные коробки – вскрытые, и кое-как закрепленные на место ржавыми металлическими скобами. Бал маскарад. С широко раскрытыми от ужаса глазами, она ходила среди гостей чувствуя, как что-то в ней подымается из глубин, чтобы извергнутся изо рта мутными потоками рвоты.
Одна танцующая пара ненадолго привлекла ее внимание. Дама с голым лиловым черепом, и пучком седых, слипшихся волос на макушке, кокетливо украшенных розовым бантиком. Глаз, доверчиво свисающий из глазницы на тонкой ниточке нерва (другой отсутствовал вовсе), окровавленная усмешка, одиноко торчащими гнилыми зубами, похожими на пеньки. Кавалер одной рукой обнимающий партнершу (то, что осталось от другой руки, напоминало лохмотья), с которого полностью содрали кожу. Обнажившийся позвоночник бледной полосой выделялся среди окровавленных кусков плоти.
Она сглотнула. Рвотные позывы становились все сильнее и сильнее.
- Держись!
Его она увидела издалека – он стоял около часов (часы пробьют полночь, и…). Высокий, худощавый, широкоплечий. В темных джинсах и белой майке – ее отец! Он пританцовывал, стоя на месте. В глазах было такое знакомое ей отсутствующее выражение. Белизну майки немного портили окровавленные внутренности, вывалившиеся через разрез, сделанный чем-то острым. Одной рукой он придерживал их (в самом деле – нельзя же танцевать, наступая на свои кишки…), другой привычно теребил пряжку ремня.
- Вспомни… (клубы пара, чьи-то крики, маленькая девочка стоит на пороге ванной, сжимая мишку) – ну давай, вспомни, размотай клубок воспоминаний.
- Папа – прошептала она, и сделала шаг навстречу.
Отец поднял голову и строго посмотрел на нее.
- Папа – повторила она, и остановилась. Музыка стихла, гости расступились, образовав круг, в котором были только она и отец, вернее существо, похожее на ее отца.
- Ты дрянь – хрипло прокаркало существо.
- Нет – ошарашено прошептала она, и отступила, почти теряя сознание от ужаса..
- Ты дрянь – уже громче, словно набираясь сил, повторило существо – ты мерзкая, грязная дрянь.
По толпе гостей прошел одобрительный гул. Изо рта существа хлынул поток крови. Красные, со сгустками ручейки потекли по подбородку, пачкая майку. Кровь капала на вывалившиеся внутренности и на пол. В горле существа что-то забулькало:
- Ты плохая дочка, и будешь наказана…
Отец (или существо, кто знает…) начал расстегивать ремень одной, свободной рукой. Ему было неудобно, но он справился. Она ждала, что он вытащит ремень, но вместо этого он расстегнул молнию джинсов. Отец освободил вторую руку, и внутренности, ничем не придерживаемые вывалились наружу. Существо медленно заковыляло навстречу, не обращая внимания на окровавленные кишки, которые болтались, касаясь пола.
- Я накажу тебя – пробормотало существо, приближаясь…
Она отступила назад, и выставила перед собой нож.
- Ты ответишь за все – существо, так похожее на ее отца приближалось все ближе и ближе.
- Это не я – с трудом произнесла она.
Соберись, соберись черт тебя возьми – оно уже почти рядом.
- Это не я – машинально повторила она, чувствуя, как уверенность возвращается к ней. Существо прихрамывая подходило все ближе и ближе. Волоча за собой свои мерзкие внутренности, оставляющие влажный, кровавый след на каменном полу зала.
- Не подходи – шептала она, чувствуя как на самом дне воспоминаний образовывается маленький прозрачный пузырек затхлого воздуха.
- Не подходи…- пузырек поднялся из темных зловонных глубин, достиг поверхности и лопнул. Она вспомнила все…

…в этот раз отец наказал ее особым способом, - так он наказывал всего несколько раз – боль была во много раз сильнее обычной. Все ее тело горело от боли и стыда. Отец не дождался, пока наполнится ванна, и наказал ее прямо на полу, безжалостно прижимая к серо-желтому кафелю. Она почувствовала, как вздрогнул отец, когда хлопнула дверь ванной. Мама стояла в дверях, сжимая в руке нож. Она узнала этот нож – обычно мама резала им мясо, или чистила рыбу. Отец поднялся, не спеша натянул майку на голое тело, одел свои любимые джинсы. Пар, поднимающийся с ванны, заполнил все помещение.
- Выйди – тихо прошептала мама ей – она послушно поднялась с пола, забрала со стиральной машины мишку, и вышла из ванной.
Отец исподлобья смотрел на маму.
- Положи нож, я все объясню – мрачно сказал он, и шагнул навстречу.
Мама безучастно смотрела на него, отец подошел совсем близко. Руки сжались в кулаки (не лезь не в свое дело, тварь…) – сейчас она могла читать его мысли как текст с листа. Она знала, что мама впервые осмелилась пойти против мужа, знала она также, что в этот раз мама не уступит, как делала это всегда.
Ох! – сдавленный возглас вырвался из горла отца, когда лезвие ножа вошло в тело без всякого сопротивления, погрузившись наполовину. Раздался тихий треск распарываемой материи, и на белой майке отца расцвела огромная, кровавая роза.
Яркие огни холодной ярости вспыхнули в его глазах. Он подался вперед, насаживая себя на лезвие ножа, погружая его в живот по самую рукоятку. Жилистыми руками он схватил маму за шею и сдавил, из последних сил.
Она стояла, прижав игрушку к груди и смотрела.
- Уходи – прохрипела мама…

- Не подходи – завизжала она, сделала шаг назад, и ее спина уперлась в плотный ряд гостей, кольцом обступивших ее. Жадных зрителей - одобрительно шепчущих, смакующих, упивающихся ее болью и страхом. Ожидающих кровавого развлечения.
Существо схватило ее за горло, и сжало костяшки пальцев, некогда покрытые плотью. Запах тошнотворной гнили, запах разлагающихся внутренностей проник в нос, заполнил легкие, не давая продохнуть. Она почувствовала, что теряет сознание. Из последних сил она воткнула нож в грудную клетку твари, подобравшейся к ней – струйка гноя прыснула из-под лезвия.
Существо взвыло и сдавило горло (боже мой, как же больно…), она вытащила нож и еще раз вонзила в грудь этой твари, и еще раз, и еще…
Существо тихонько охнуло и с ненавистью застонало, приблизив свое мерзкое лицо, еще сильнее сдавив ее горло. В глазах у нее поплыли пятна, ноги подкосились. Публика смолкла, ожидая развязки…
- Сдохни тварь – шептала она, пытаясь набрать в легкие хоть немного воздуха, вонзая острую сталь …
Существо отпустило руки, и она упала к его ногам. Омерзительные, покрытые слизью кишки существа, теперь болтались у ее носа, словно маятник часов.
Часы…
Она подняла голову, и увидела, что стрелки часов показывают без пяти минут двенадцать. А когда они пробьют полночь (и над всем воцарится красная смерть…) - ее время уйдет.
Наступила абсолютная тишина – гости застыли как изваяния, только их безумные взгляды (девочка, смотреть могли не все,- у доктора, иногда сильно подрагивали руки, а скальпель – он ведь острый, не смотря на ржавчину…), смотрели на двери, из-за которых появилась она. Застыло существо, в смертельной муке сжимая рукоятку ножа, торчащего из груди, пронзившего давно сгнившее, мертвое сердце – в безуспешной попытке вытащить смертоносное лезвие.
Тишина, и легкий стук. Стук в дверь (а ну-ка детишки, угадайте кто к нам пришел?). Шелест, опять стук – уже немного громче. Шелест – удаляющийся и приближающийся… Удар! Двери слегка вздрогнули. Вздрогнули в немом восхищении гости, всхлипнуло существо (так похожее на ее отца) оседая на пол рядом с ней в безумной агонии и так уже давно мертвого тела…
Шелест - удар. Шелест – удар! Дверь вздрогнула сильнее и подалась. Мучительный, удаляющийся звук.
Пауза… Тишина…
(без трех минут двенадцать!)
Приближающийся шелест (да это же резиновые шины – с ужасом поняла она – просто резиновые шины, на больших колесах с тусклыми, металлическими спицами, черт, только не это…)
Удар!
(ваш выход доктор!)
Дверь широко распахнулась и на ступеньки вылетело инвалидное кресло c сидящим в нем доктором Бо.
Гости взвыли в радостном приветствии, и поспешно расступились. Не останавливаясь коляска загрохотала по ступенькам, чудом сохраняя равновесие. Сидящий в кресле доктор хохотал, сжимая в руках окровавленную человеческую голову – ту самую, которая когда-то лежала под столом.
Потолок завертелся перед ней – ее разум отказывался воспринимать происходящее. Кресло приближалось – оно подскочило на последней ступеньке и выехало на середину зала. Отбросив голову прочь, доктор элегантно вскочил, на ходу протирая пенсне.
- Ну-с, - добродушно пробормотал Бо, доставая из кармана скальпель.
(сукин сын…)
Она в ужасе засучила ногами, пытаясь оттолкнуться он скользкого пола. Ужасный смрад, исходящий от существа, лежащего на полу рядом с ней, (существа которое она убила), не давал дышать…
- Нехорошо! – нахмурившись произнес доктор – дрянная девчонка убила отца! – доктор сокрушенно покачал головой и наклонился к ней.
(настырный сукин сын…)
- Родного отца – сурово повторил доктор и наклонившись взмахнул скальпелем.
Острая, дикая боль пронзила ее бедро – длинный порез, из которого потоком хлынула кровь. Она застонала, но все равно пыталась отползти, хоть чуть-чуть, на сантиметр – подальше от этого кошмара…
- Отца, который не жалея ничего, занимался твоим воспитанием… Следил, чтобы ты всегда была чистой!
Новый взмах рукой, халат превратился в две полосы материи, с вулканом огнедышащей боли между ними. Кровь залила талию, смешиваясь с кровью, которая текла из пораненного бедра.
(как свинью – отрешенно поняла она – он нарежет мое тело ломтиками, словно свиной окорок…)
Несмотря ни на что, она все-таки ползла. Каждая секунда жизни была на особом счету. Несмотря ни на что…
(без одной минуты двенадцать…)
- Отец был строг, но он хотел для тебя только добра – поучал доктор (очередной взмах рукой – уже выше, задевая ее плечо…)
- Добра? – страшно закричала она, - боль немного отрезвила ее, и она поняла, что может немного пошевелить раненой ногой…
Доктор снова наклонился вперед:
- Он только хотел, что бы с тобой все было хорошо. Что бы грязные, похотливые руки этих жеребцов не касались тебя… А что сделала ты?
(Взмах рукой – похоже доктору начала нравиться игра в «нарежь тонкими ломтиками»…)
Нож! Возьми нож!
Она повернула голову – останки того, что было так похоже на ее отца, сейчас лежали в полуметре от нее (спасаясь от доктора скальпеля – она переползла через гору разлагающихся внутренностей, уже не обращая внимания на отвратительный смрад…)
Ну давай! (только руку протянуть, детка)
Она посмотрела на доктора Бо и…
Часы пробили полночь!
Доктор закинул голову в безумном хохоте:
- Маски долой! – закричал он.
- Маски долой!!! – завизжали гости, царапая ногтями кожу, пытаясь содрать свои лица – крича от яростной боли.
Доктор безумно смеялся, наблюдая, как существа разрывают свою плоть…
Часы били, и где-то в другом измерении, в другом времени вздрогнул, выходя из пьяного забытья седой, одинокий старик, и вывел гусиным пером на клочке желтоватой бумаги простые, и одновременно страшные слова про смерть, уже давно опустошавшую страну.
(Красную смерть!)
В другом месте, и в другое время, очнулся от грез, навеянных двумя полосками белого порошка на стекле, известный писатель, и простой ручкой написал на счете из химчистки вступление для своего нового романа, выплеснув свои безумные мысли…
(Джек Торранс подумал: настырный сукин сын…)
И совсем недалеко, а может быть бесконечно близко - молодой поэт, сидя ночью на кухне, придумал первые строки стихотворения, которое полюбят все – и взрослые и дети. Стихотворения про доброго доктора, который лечил зверюшек, ставил им градусники в далекой жаркой Африке.
(вспарывал им животы своим скальпелем…)
Он выблевал стихами то знание, которое многие годы не давало ему покоя, в напрасной надежде избавиться от кошмара, сжигающего его никчемную жизнь…
Часы били. Звон стоял над залом, где медленно опадали на пол гости, шелестя словно усохшие листья, наполняя пространство осенью, оставляя после себя крупицы праха и выцветшие лоскутья одежды. Существо, бывшее некогда ее отцом, съежилось, и осталось лежать на плитах окровавленным тряпьем, издававшим отвратительный смрад…
(и над всем воцарилась красная смерть…)
Что-то скрипнуло, умирая в пыльном механизме часов, и они замерли. Наступила тишина…
(смотри детка, ты любишь осень?)
Нож! Возьми в руки нож!
(протянуть руку, давай девочка – протяни же руку)
Она схватила рукоятку ножа, лежащего в лохмотьях, некогда бывшими ее отцом.
- Провались в ад! – закричала она, и поднялась с пола. Поднялась не смотря на дикую боль в израненном скальпелем теле, несмотря на отвратительный запах, несмотря на страх и усталость. В глазах Бо она увидела легкие огоньки сарказма (доктор не привык, когда что-то шло не так, как он задумал…).
- Маски долой! – она что есть силы ткнула ножом распарывая белизну халата.
Доктор противно закудахтал – смех мелкими комочками гнили выходил из его рта.
- Давай! Еще… Это все мое… - доктор развел руки в стороны.
(а в левой руке скальпель, детка, и пусть тебя не смущает ржавчина на нем…)
Серое и желтое, черное и красное – обитель доктора Бо. Мир, где зубы белыми костяшками лежат на стеклянных полках. Мир, где в пустых коридорах тьма укутывает тебя одеялом кошмарных воспоминаний. Мир, где оживают старые воспоминания…
(такие знакомые, такие долгожданные…)
Небрежно, с издевкой, доктор вытащил нож и поморщившись отбросил его прочь. Метал тихо звякнул. Пора было завершать представление.
- Ты больна. Тебе требуется помощь – моя помощь. Сейчас ты сядешь в кресло крошка, и мы поедем на операцию. Ты была непослушной девочкой…
Кожаные ремешки на подлокотниках кресла жадно свисали в стороны, ожидая, когда, наконец, можно будет обхватить запястья очередной жертвы. Она смотрела на кресло, чувствуя что в ее душу проползает осенний сумрак безумия.
Ночная пижама пропиталась насквозь – кровь текла ручьем, образуя небольшую лужицу на полу. Красное и черное – черные плиты пола, красная кровь на плитах. Доктор схватил ее за руку….
(ну что, покатаемся милая моя?)
Она закрыла глаза и принялась шептать слова давно забытых молитв, тщетно надеясь на снисхождение – здесь было только одно божество, и сейчас оно не торопясь тащило ее к креслу, чтобы она (снова ощутила запах хлорки и лекарств, увидела операционный стол, залитый ярким светом – доктор должен видеть каждую мелочь, каждый штрих…) наконец, поняла и приняла необходимость лечения.
- Прошу – расстегнув ремешки, доктор галантно пригласил садиться.
- Нет – прошептала она…
Доктор наклонил голову вбок и смешно зашевелил бородой.
- Непослушная девчонка! Придется закончить твое лечение прямо здесь. Мы ведь знаем кто будет следующим пациентом, не так ли?
(маленькая девочка, доверчиво прижимающаяся во сне к своей матери)
Доктор сокрушенно причмокнул, и взмахнул рукой
В последний момент, время словно застыло. Она увидела себя со стороны – жалкая, испуганная, окровавленная, полумертвая от ужаса, тщетно пытающаяся увернуться от разящей руки доктора. Багровая ярость поднялась наверх, сокрушающей волной смывая все страхи и переживания давно прошедшего детства, уничтожая на своем пути страх, заменяя его ненавистью (забудь про боль, не бойся,- его нет!!! доктор - это ночной кошмар, сказка прочитанная на ночь, тень в твоем подсознании…), и эта ненависть на короткое мгновение придала ей сил.
Она перехватила руку доктора выше запястья
- Тебя нет – прошипела она.
Какая-то тень на мгновение накрыла доктора, его лицо поплыло, меняя свои очертания, и снова стало прежним. Скальпель приблизился к ее лицу так близко, что она могла рассмотреть зазубрины на лезвии, пятна ржавчины и чего-то еще.
- Это все мое – закричал доктор, и стал приближать скальпель, сжатый в руке, к ее лицу – маски долой! Я вырежу твое лицо и брошу его на кровать, чтобы твое отродье в последний увидело свою мамочку. Я отрежу все твои пальцы, уши и губы, я выколю твои глаза…
(жизнь это сон…)
- А может быть ты хочешь со мной? – спросил доктор – я покажу тебе свой дом…
(глубокая тьма на самом дне зыбкого болота ночи, бесконечная агония души, крики истязаемых жертв, капли слюны на остатках губ, обуглившиеся тела, сожженные заживо, смрадный дым, поднимающийся наверх, вечная осень …)
- Тебя нет – из последних сил прошептала она – ты сон…
- Я твой отец! – загремел доктор, и его лицо, на миг изменив очертания стало похожим на ее отца.
- Она громко засмеялась, и онемевший от удивления Бо, ослабил хватку.
- Мой отец лежит на полу, кучей дерьма, прямо за твоей спиной, ублюдок – она вывернула руку доктора и скальпель с тихим звоном упал на пол.
Она оттолкнула доктора, и подняла скальпель, который удобно уместился в ее руке.
- Пора сделать несколько надрезов – вслух подумала она приближаясь к доктору.
Потерявший свой инструмент доктор, как-то враз сник, съежился и испуганно попятился (боже мой, да ведь это же всего-навсего больной и немощный старикан…)
Седая борода тряслась в немыслимом испуге, беззубый рот злобно шамкал, выцветшие глаза слепо смотрели куда-то в сторону. Некогда белый халат нелепо топорщился, словно взрослая одежда на маленьком ребенке.
- Я вернусь – злобно шипел Бо, по-прежнему отступая – это все мое…
- Гори в аду, тварь – прошептала она и воткнула скальпель в отворот белого халата.
Дикий крик разорвал тишину бального зала, словно смертельно раненный зверь забился в агонии. Лучи нестерпимо яркого света ударили из-под халата, на миг ослепив ее
(как в дешевом фильме ужасов – подумала она)
пустой халат упал на пол.
- Я вернусь за тобой – шепотом отозвалось эхо в пустом зале…
Скальпель в ее руках покрылся ржавчиной, словно сотни лет лежал в сырой земле. Она брезгливо отбросила его в сторону – ржавый кусок металла от удара рассыпался в бурую пыль. Пора было возвращаться из этого кошмара домой – теперь, она знала это наверняка, все будет в порядке.
Она подошла к выходу и толкнула тяжелую дверь. Дневной свет проник в полумрак зала и растворил его в себе. Все будет хорошо подумала она, окончательно просыпаясь…

Когда Денис закончил рассказ, начало светать. Лунная пыль потихоньку уступала место серой мути наступающего утра. Денис устало обвел глазами комнату. Увидено потрясло его до глубины души! Вовка спал, тихонько посапывая, в неудобном, сидячем положении. Славка, ни в чем не уступая, тоже дрых самым бессовестным образом. Из всех любителей страшных историй, только мне удалось не уснуть, и дослушать рассказ Дениса до конца.
Гримаса боли перекосила лицо Дениса, глаза подозрительно заблестели – всю ночь он рассказывал впустую!
- Это был хороший рассказ – тихо, произнес я.
Денис лег и отвернулся, угрюмо ковыряя ногтем отставший кусок штукатурки.
- Правда хороший – Денис не ответил.
Осторожно, чтобы не разбудить спящих, я вылез из под одеяла. Развернул сверток, вот уже пол ночи лежащий на кровати. Сверток оказался белым медицинским халатом. Не спеша я одел его, разгладил складки. Халат был немного великоват, не беда. Большие, застарелые пятна крови, подчеркивали его белизну – это было негигиенично, давно следовало выстирать халат, но постоянные обходы, неотложные операции, требовательные больные – в итоге полное отсутствие времени. В кармане халата я обнаружил стетоскоп.
- Денис, - вкрадчиво прошептал я – а как ты думаешь, что стало с доктором Бо?
Денис угрюмо засопел, - обида на неблагодарных слушателей затопила детскую душу.
- Мне кажется он вернется – продолжил я, туго завязывая тесемки халата – он всегда возвращается. И, я думаю, он бы не прочь встретиться с тобой. Прямо сейчас. Похоже у тебя с ним осталось одно незаконченное дельце.
- Что ты имеешь в виду? – удивленный Денис повернулся ко мне лицом.
- Попробуй угадать – ответил я, доставая из тумбочки скальпель…
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь.
Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.